наверное, мучился больше всех, — весь омнибус разражается

смехом... Эту историю про женщину в омнибусе каждый дра

матург должен постоянно держать в голове, когда он пишет

пьесу.

Мы посмеялись, а затем принялись анализировать поведение

зрителей во время премьеры. Лоррен, который сидел в ложе

г-жи де Пуальи, рядом с г-жой Галиффе, рассказал нам, как

приняли пьесу великосветские индюшки, — этих женщин, при

выкших скрывать всякое искреннее чувство под светским лоском,

особенно шокировали страстные вопли в сцене разрыва; некото

рые тут же признавались, что у них расставанья проходили

куда тише, куда благопристойнее.

Тут Доде справедливо заметил:

— Мою пьесу, как и мою книгу, поймут и оценят мужчины,

потому что каждый найдет в ней кусок собственной жизни: но

женщины ее никогда не примут, и вот почему: в проститутке

386

есть какая-то возбуждающая нашего брата грязца, но порядоч

ной женщине этого не понять... она даже завидует девкам, так

как чувствует, что со всей своей порядочностью и добродетелью

не может вызвать у нас подобного влечения... Да, это очень лю

бопытно... Не далее как вчера вечером, возвращаясь в карете

из театра, госпожа Шарко устроила мужу сцену за то, что он

распустил нюни, слушая рассказ Дешелета о смерти маленькой

Доре; она ему сказала: «Не понимаю, чем вас так растрогала

эта потаскушка! »

Общий разговор продолжается, а Доде на минуту смолкает,

затем тихонько говорит, почти шепчет, преисполненный глубо

кой радости, доступной лишь художнику: «А сегодня утром в

больнице «Обитель господня» Фуайо — сам жертва внебрачной

любви — во время перевязки приговаривал: «Милочек мой, по

целуй еще раз, последний разок — в шейку!» * И, оторвавшись

от своих бинтов, он бросил студентам-практикантам: «А ведь,

право, у этой Манинги изрядный талант», — когда же студенты

засмеялись, услышав, как он коверкает имя актрисы, он им

сказал: «Помилуйте, господа, вы же знаете, я не хожу по теат

рам!» < . . . >

Вторник, 22 декабря.

И до «Сафо» в литературе было немало незаконных связей,

взять хотя бы «Манетту Саломон». Так почему же, если от

влечься от литературных достоинств пьесы, история этой связи

производит более сильное впечатление на публику? Потому что

она сделана на основе собственных переживаний автора и что,

независимо от таланта, ни одна история, написанная равнодуш

ным посторонним наблюдателем, никогда не сравнится с исто

рией, построенной с помощью беспощадного анализа, которому

вы подвергаете пережитое и самого себя.

Сегодня вечером Гаварре, муж сестры Сен-Виктора, расска

зывал про одного присяжного поверенного из Ажена, который

говорил ему, что на званых обедах он всегда оставляет менаду

своим животом и обеденным столом расстояние в четыре

пальца, и ест до тех пор, пока живот не коснется стола.

Пятница, 25 декабря.

Сегодня в «Фигаро» напечатан мотивированный отказ Доде

от звания академика, в котором он очень тонко, очень остро

умно и очень сдержанно издевается над этой почтенной кор

порацией *.

25*

387

Сегодня же я получил первую корректуру «Вновь найден

ных страниц» *. Перечитывая «Венецию», я не мог удержаться

и воскликнул про себя: «Если б это было написано в стихах и

если б даже я ничего больше не написал, каким несравненным

поэтом был бы я в глазах многих людей!»

Как все-таки любопытна история двух очерков, открываю

щих этот том, написанный в дни нашей молодости, — весьма

любопытна, ибо она показывает, с какими трудностями, сопро

тивлением и бранью столкнулись наши первые литературные

опыты. Из-за «Господина Тс-с-с», — этого довольно пустого и