испытывали особого уважения, — и совершенно несправед

ливо, — к литературным трудам Доде, выказывая весьма глубо

кое — к моим собственным. И вот, с тех пор как они туда ходят,

они покорены умом, любезным обхождением и неотразимым

обаянием Доде, и сейчас стали гораздо большими поклонни

ками Доде, нежели Гонкура.

Но, благодарение богу, я — человек нерасчетливый в устрой

стве своих дел, а к тому же в достаточной мере люблю Доде,

чтобы ничуть ему не завидовать. <...>.

Четверг, 29 декабря.

< . . . > После обеда я беседовал с Роденом. Он рассказывал

о своей жизни, посвященной тяжкому труду: встает он в семь

утра, в восемь уже в мастерской, и работа его, прерываемая

лишь завтраком, длится дотемна, — работает он стоя на ногах

или примостившись на стремянке, и к вечеру бывает так разбит

усталостью, что, почитав с часок, должен лечь в постель.

28*

435

Он рассказал мне, что делает для одного любителя иллюст

рации к лирике Бодлера *, в глубины которой хотел бы погру

зиться, но не может, ибо слишком мало получает за свою ра

боту — всего две тысячи франков — и лишен возможности

посвятить ей достаточно времени. К тому же об этой книге

вряд ли кто будет знать, — ей суждено оставаться под спудом,

в кабинете упомянутого любителя, и он не чувствует того подъ

ема и увлечения, которые появляются у художника, если ил

люстрации делаются по заказу издателя. А когда я намекнул

о своем желании иметь когда-нибудь его иллюстрации к «Ноч

ной Венеции», он дал мне понять, что его дело — обнаженная

натура, а не драпировки.

Потом он заговорил со мной о медальоне с портретом моего

брата, который он задумал, и спросил, похож ли я на Жюля:

ему хотелось бы начать с моего портрета, а после этого уже

легче будет делать портрет брата. И все время, пока он гово

рил, я чувствовал, что он меня наблюдает, изучает, мысленно

рисует, лепит, гравирует.

Затем он долго и пространно рассуждал по поводу бюста

Виктора Гюго, который не хотел позировать ему, но позволил

посещать себя сколько угодно; и он сделал множество наброс

ков, — чуть ли не шестьдесят, — показывающих великого поэта

справа, слева, с птичьего полета, но почти всегда в ракурсе, в

позе раздумья или за чтением, — а лепить бюст пришлось уже

по этим наброскам. Он очень забавно рассказывал о баталиях,

которые разыгрывались, когда он хотел изобразить Гюго таким,

каким его видел; о том, какое сопротивление со стороны семьи

Гюго ему нужно было преодолеть, чтобы получить право отойти

от привычного уже ей, условного, идеального образа вдохновен

ного писателя с трехэтажным лбом и т. д. и т. п., — словом,

передать в слепке подлинное его лицо, а не то, которое было

придумано литературой.

Гюстав Жеффруа, ужинавший в сочельник у Роллина, рас

сказывал, что местный священник, который угостил их наутро

завтраком, — совсем особенный священник: если ему случалось

высказываться с некоторой резкостью, с философской смело

стью, то начинал он свою речь так: «Если бы я был мужчи

ной...» Поистине умное и оригинальное начало речи для свя

щенника.

Суббота, 31 декабря.

Весь вечер работал над сценой в Венсенском лесу для пьесы

«Жермини Ласерте».

ГОД 1888

Среда, 4 января.

У меня есть все основания полагать, что «Дневник Гонку

ров» даст потомство. Сегодня вечером, у принцессы, Жоливе

сказал мне, что один его друг, следуя моему примеру, пишет

дневник, и, пробормотав: «Ну да, какой-нибудь пейзаж, анек

дот, размышление — все вместе создает забавное целое...» —

добавил: «Да и меня самого разбирает желание усесться за

дневник» *.

Понедельник, 9 января.

Провел весь день, следя за тем, как сажали четыре десятка

пионов, присланных из Японии Хаяси, поручившим передать

мне, что это самые замечательные и редкие сорта.