может, производит еще худшее впечатление на людей, не при¬

надлежащих к дворянским фамилиям, а потому и незнакомых

с языком родовитых старух былого времени, расцвеченным

площадными словечками. Любопытный симптом, отмеченный

мною у Пелажи: она отказалась от пьесы, — а ведь она просит

у меня все мои книги, не для того, чтобы их читать, а просто

чтобы иметь их у себя.

Долгая борьба, поединок со здравым смыслом старого чело

века, твердящим, что, если я не дам ответа критике, не выскажу

всего, что лежит у меня на сердце и чего ни один человек еще

не осмеливался ей сказать, — я буду самым настоящим трусом.

И весь вечер я в раздражении и гневе хожу из угла в угол по

комнате, остывая на мгновение, когда мой взгляд падает на

эмалевую чашку из зеленого сервиза или на литую посуду ста

рого Сето; потом я снова впадаю в бешенство при мысли об

одной несправедливой статье и тут же, на ходу, набрасываю на

уголке моего рабочего стола готовые фразы для либретто дуэли

с Маньяром *.

456

Понедельник, 31 декабря.

Все мои сторонники усердно дарят конфеты мадемуазель

Режан, другим актрисам и восьми девчушкам, которые играют

в моей пьесе.

Марпон, встретившийся мне в дверях своей лавочки на

Итальянском бульваре, сообщил, что утреннее представление

«Жермини Ласерте» было отложено по приказу министра и

большинство людей, купивших на него билеты, потребовали

вернуть деньги, когда вместо «Жермини» им предложили

смотреть «Влюбленного льва» *. <...>

ГОД 1 8 8 9

Четверг, 3 января.

< . . . > Катюль Мендес рассказывает об Антуане, утверж

дая, что он самый переменчивый и сложный человек на свете,

если только не самый простодушный и ограниченный.

Уже уходя, на пороге, Симон представляет мне Дюбрюйана;

и хотя тот всегда хулил меня, я отметил, что у него очень при

ятное лицо — он похож на красивого кавалерийского офицера,

в его чертах есть что-то смелое, прямо-таки неотразимое.

На минуту зашел в театр, где Порель подтвердил, что утрен

ний спектакль в воскресенье отменили по приказу министер

ства, но приказ этот отдан под давлением самого Карно. Таков

наш слабоумный президент, которого все, кто его ближе узнает,

считают ничтожеством, творящим произвол наподобие Людо

вика XIV. А еще болтают о либеральных правительствах!

Какие крепкие нервы нужны для смены взлетов и падений

в театре! Утром, получив известие о сборе в сорок тысяч фран

ков, я вообразил, что жизнь моей пьесы будет долгой. Вечером,

когда сбор составил всего лишь две тысячи триста, я задаю

себе вопрос: уж не выдохнется ли после двух десятков пред

ставлений эта пьеса, так сильно нашумевшая и возбудившая

такой острый интерес к себе?

Пятница, 4 января.

< . . . > Художник-спиритуалист Эннер, чьей фантазии хва

тает лишь на то, чтобы вечно писать маленькую нагую жен

щину, совершенно белую на фоне черного ночного пейзажа, —

эти его картинки производят впечатление чего-то вроде белесой

болячки посреди овального пятна цвета сажи, — сказал как-то,

одержимый высокомерным презрением ко всему реальному:

458

«Если достаточно выйти в свой сад, чтобы приобрести талант,

то нет ничего легче этого». Отнюдь, господин Эннер: каков бы

он ни был, как бы ни проявлялся, талант не легко дается!

Воскресенье, 6 января.

Статья некоего Виллата, в «Декаденте» *, свидетельствует

о том, что молодые, участвующие в этом сборнике и в большин

стве случаев выпустившие в свет по одной брошюрке, завидуют

человеку, который за сорок лет написал сорок томов. Вот что он

соизволил сказать обо мне: «Господин де Гонкур глубоко анти

патичен большей части литературной молодежи; это тип спе

сивого и ревнивого неудачника, извинением которому даже не

может служить бедность, — хотя бы относительная. Он вообра