шим успехом в Михайловском театре *. Жизнь театра отли

чается тем, что от нее лихорадит твой мозг, она держит его в

постоянном возбуждении, он словно опьянен; и тобой владеет

страх, что, оторвавшись от нее, ты ощутишь, насколько пуста,

пресна и неподвижна жизнь, посвященная одной литературе,

безбурная жизнь сочинителя книг.

Понедельник, 10 декабря.

Меня разбирает желание написать в палату депутатов пети

цию с ходатайством об упразднении цензурной комиссии *.

В девятой картине, во время захватывающей тирады, зву

чащей у г-жи Кронье чересчур уж мелодрамно, Порель кричит

ей: «Высморкайтесь в этом месте, и не бойтесь сморкаться

громко!» И это простое, такое человеческое движение придает

человечность и натуральность тираде, освободив ее от налета

театральности. <...>

Вторник, 11 декабря.

Сегодня балаганчик разобран *, и супруги Доде, присутст

вующие на репетиции, проливают слезы, совсем как просто

душные мещане. Доде сказал, что опасается лишь одного: а

вдруг концы актов в моей пьесе, лишенные всяких театраль

ных эффектов, расхолодят публику.

Говорят, художник Бланш в знакомых ему домах предве

щает, что премьера будет бурная, но Бланш — сплетник и па

никер, стремящийся во что бы то ни стало произвести впечат

ление, пусть даже при помощи сенсационных новостей, кото

рые он разносит.

Среда, 19 декабря.

Положительно, я боюсь, что запрещение генеральной репе

тиции и отказ «Фигаро» поместить предисловие к пьесе * сулят

дурное начало делу.

Все утро, за полдень, я работал над окончанием моей пе

тиции в палату депутатов — эти страницы написаны кровью

448

сердца, и, полагаю, — одни из лучших, какие я когда-либо

написал.

О, поистине для человека, которому скоро исполнится шесть

десят семь, совсем неплохо обладать такой жизнеспособностью,

как моя! Но у меня предчувствие, что после представления

пьесы я сразу рассыплюсь.

Так вот. Выйдя из дому, я попал в туман: боюсь, как бы он

не помешал вечером движению экипажей.

Пошел к Бингу, чтобы убить время до обеда, а там не мог

заставить себя смотреть рисунки, которые показывал мне Леви,

и, говоря о предстоящем вечере, я все расхаживал взад и впе

ред по комнате.

В половине седьмого, у г-жи Доде — а сегодня ее приемный

день — я увидел г-жу де Бонньер, уже навестившую меня в вос

кресенье. Это свидетельствует о ее большом желании присут

ствовать на ужине, который дают сегодня вечером супруги

Доде в честь «Жермини». Но ее не просили остаться, ибо тогда

нужно было бы пригласить и Маньяра, а Доде и я полагаем,

что, пригласив на этот ужин журналистов, мы дадим повод ду

мать, будто хотим задобрить критику.

И вот, тотчас же после обеда, я на авансцене, в ложе По-

реля, с супругами Доде; я — в самой глубине, где меня нельзя

разглядеть, и Шолль, который беседует с Доде, облокотившись

на барьер ложи, не замечает меня.

«Публика на премьере такая, какой Одеон никогда не ви

дел», — говорит мне Порель.

Спектакль начинается. В первом акте есть две фразы, дей

ствие которых на зрительный зал — так я рассчитывал — дол

жно прояснить для меня расположение умов. Вот эти две фра

зы: «Старая кляча, вроде меня» и «Детишки, которых еще

недавно подтирали». Это сходит благополучно, и я думаю про

себя, что зал настроен хорошо.

Во время второй картины — несколько свистков: волна

стыдливости начинает захлестывать зал. «Запахло порохом, я

это люблю!» — говорит Порель, но тон отнюдь не выражает

особого его пристрастия к пороху.

Доде выходит, чтобы успокоить сидящего внизу, в креслах,

сына, заметив, что тот рвется в бой; он тут же возвращается

с разгневанным видом, ведя за собой Леона, который говорит,