что очень боялся, как бы чего не случилось, — такое злое лицо

было у его отца, когда они шли по коридорам; и я, глубоко

растроганный, гляжу на отца и сына, одинаково разъяренных

в душе и проповедующих друг другу сдержанность.

29

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

449

Поединок между свистунами и аплодисментщиками, среди

которых можно увидеть министров и их жен, продолжается во

время сцены бала в «Черном шаре» и сцены в перчаточной

мастерской Жюпийона. И вот, наконец, сцена обеда девчу

шек.

Признаться, я думал, что тут мое спасение. Но свистки раз

даются с удвоенной силой, никто не хочет слушать рассказ

г-жи Кронье, все кричат: «Отправьте младенцев бай-бай!» И на

мгновение я ощутил тревогу и боль, решив, что публика не даст

доиграть пьесу. Как тяжела была для меня эта мысль! Ибо —

я так и сказал своим друзьям — я не знаю, какою будет судьба

моей пьесы, но я хотел и хочу только одного: дать бой, а теперь

я стал бояться, что не доведу его до конца... Однако Режан до

билась тишины в сцене займа сорока франков.

На минуту я зашел за кулисы и увидел двух моих малень

ких актрис: жестоко обиженные грубостью этой безжалостной

публики, они плакали, прислонившись к боковой кулисе.

Режан, которой я, быть может, обязан тем, что моя пьеса

была доведена до конца *, наперекор шуму и решению публики

не слушать ее, сумела приковать к себе внимание и сорвать

аплодисменты в сцене, где она приносит деньги, чтобы вызво

лить Жюпийона от рекрутского набора.

При следующих картинах в зале разыгрывается настоящая

баталия, шум которой, после фразы г-жи де Варандейль: «Ах,

знай я об этом, дала бы тебе не простыни, а половую тряпку...

Ты такая же девушка, как я танцорка!» — перекрывает воз

мущенный женский голос, поддержанный бурей возмущения

уже всего зала. Это голос Мари Коломбье, всем известной

потаскушки.

Впрочем, и господа, возмущенные премьерой, — того же поля

ягода. Возмущается Витю, восседающий в своей ложе с любов

ницей и сыном. Возмущается Фукье, дающий все основания

думать, что он любовник своей падчерицы. Возмущается Ко-

нен, который начал свою карьеру, став Жюпийоном шестиде

сятилетней Дежазе, де Паж и еще каких-то старух. Возмущается

Блаве, — Блаве, самый возмутительный из всех этих возмущен

ных господ.

Наконец, когда Дюмени пытается вызвать меня, зал и слы

шать не хочет, чтобы назвали мое имя — как имя, порочащее

французскую литературу; и Дюмени приходится ждать, долго,

долго... пока ему удается, в промежутке между двумя свист

ками, бросить в зал это имя и, надо сказать, бросить смело —

как вызов на дуэль оскорбителю.

450

Я оставался до конца там же, в глубине ложи, не выказы

вая никаких признаков малодушия, но с грустью думая о том,

что родились мы с братом под несчастливой звездой; и я был

удивлен и душевно тронут, ощутив, когда занавес упал, руко

пожатие человека, который ко мне всегда относился неприяз

ненно, — мужественное и ободряющее рукопожатие Бауэра.

Растерявшие друг друга в тумане люди вновь встречаются

за ужином у Доде, за столами, где возвышаются четыре фазана

в умопомрачительном оперении, присланные мне графиней Гре-

фюль «по причине японских оттенков их наряда».

О чудо! Локруа, отказавшийся от ужина, все же пришел

на минутку, чтобы поздравить меня и похвалить пьесу.

Все настроены весело. Ни у кого нет ощущения оконча

тельно проигранной битвы; а я — забываю о провале спектакля,

удовлетворенный тем, что пьесу доиграли до конца. Мы при

нимаемся за ужин и ужинаем долго, обсуждая все, что проис

ходило во время представления.

Мариетон, заплативший двадцать пять франков за место в

партере, видел, как за каждое из двух последних кресел в орке

стре платили по сто девяносто.