ставки машин, чем для выставки картин, но живопись, от Да

вида до Делакруа, кажется мне живописью одного и того же

художника, — везде один и тот же колорит, напоминающий цвет

желчи, и уныло-желтое солнце, как на итальянских майоликах...

Да, современная живопись занимает слишком почетное место в

наше время... В сущности, в искусстве есть итальянские и не-

477

мецкие примитивы, затем — подлинная живопись, представлен

ная тремя художниками: Рембрандтом, Рубенсом, Веласкесом, —

и после этой школы великого и истинного мастерства — еще ми

лые, лукавые картинки французских и, в особенности, венеци

анских художников. А потом ничего более, кроме жалких возоб-

новителей — за исключением пейзажистов начала и середины

этого столетня.

Воскресенье, 14 июля.

Сегодня — грохочущая всеми пушками славного города Па

рижа годовщина Революции 89 года, этой революции, сделавшей

из великой некогда Франции маленькую и нелепую нынешнюю

Францию с ее теперешним правительством, где на семь мини

стров приходится не менее трех, заслуживающих места на

скамье суда исправительной полиции.

Пятница, 19 июля.

Во время нашей утренней прогулки Доде говорит мне, что

я пропустил вчера очень интересный разговор с Мистралем,

рассказавшим по ходу беседы почти полную свою биографию.

И Доде пускается в пространные рассуждения об этом поэте-

крестьянине, привязанном душой и телом к своему полю, своему

именьицу, своему дому, своим родичам, своей провинции, — сло

вом, ко всей той старой деревенской Франции, из которой он

извлек свою поэзию.

Доде рассказывает, как Мистраль ребенком четыре раза убе

гал из коллежа и возвращался домой, в деревню, а в двенадцать

лет изготовил два крошечных плуга — ныне лишь эти две без

делушки украшают жилище поэта. Затем я узнаю, что он при

страстился к занятиям и решил остаться в коллеже, только

когда познакомился с «Георгиками» Вергилия и «Идиллиями»

Феокрита. Своеобразный человеческий тип — этот крестьянин

из высшего аристократического слоя, у которого сельский труд

под прекрасным небом Юга приобрел идеальные черты, не при

сущие ему на Севере.

В этой биографии, расцвеченной провансальскими выраже

ниями, которые Доде тут же воспроизводит для своих слушате

лей, прогуливаясь с ними по аллеям парка в Шанрозе, фигури

ровала история о двух браках.

В первый раз Мистраль должен был жениться на одной севе

рянке, северянке, приносившей в приданое миллионы; он порвал

с нею, испытывая великую печаль в душе, и вернулся в свое ма

ленькое имение, ибо ощутил всю несоразмерность своего состоя-

478

ния с владениями своей будущей жены и побоялся, что это

огромное богатство лишит его поэзию вдохновения.

И в присутствии своей жены, красивой женщины, у которой

катились слезы по щекам, когда она слушала его, Мистраль рас

сказал — в лицах, как истый южанин, — о другом браке, то есть

о своей женитьбе на этой самой женщине. Статья Ламартина

«Мирейль» * натолкнула его на переписку с молодой девушкой

из Дижона и ее матерью; как-то, будучи проездом в Бургундии,

он сделал визит своей корреспондентке. Прошли годы, многие

годы, и каждый вечер, когда он ужинал со своей матерью, он

слышал от нее одно и то же: «Мужчины рождаются, чтобы всту

пать в брак... чтобы производить на свет детей... Как ты будешь

жить, когда меня не станет? Заведешь себе горничную и будешь

с ней спать?» Однажды ночью, после очередного выговора, Ми

страль вспомнил о совсем маленькой девочке с огромными пре

красными глазами, которую он видел у юной дамы из Дижона,

приходившейся ей теткой. Он поразмыслил, сколько лет могло

бы ей сейчас быть, подсчитал, что девятнадцать, поехал в Ди

жон, отправился в дом, где был с визитом двенадцать лет назад,

просил руки девушки и получил ее по прошествии трех часов.