И он снова вспоминает свое нищее прошлое в отчем доме,

слезы матери, скверное настроение отца, разговоры по углам,

тайком от детей, ночные вылазки брата, относившего вещи в

ломбард, арест на имущество и продажу всей движимости,

слова отца, сказавшего ему, что теперь он сам должен зараба

тывать себе на жизнь, — а ему было всего пятнадцать лет!.. И

Доде рассказывает, сколько платили литератору в те времена,

когда он печатал в «Фигаро» всего одну статью в месяц, и гово

рит о радости, — да, о радости, — которую он испытывал, когда

вечером мог вернуться со свечой, со свечой, обеспечивавшей ему

четыре-пять часов чтения или работы ночью, — и, дотронувшись

до своей руки, он говорит, что сохранил еще в пальцах ощуще

ние шершавой бумаги, в которую завертывали свечи.

Среда, 27 ноября.

Остроумничанье убьет все во Франции. Оно уже убило ре

лигию, армию... подточило семью, пощадив, однако, мать —

существо боготворимое, священное по самой сути своей, кото

рое зубоскалы еще не осмеливаются осквернять своим смехом...

Ну, а вчера, в Свободном театре легонько топтали ногами

этот злополучный крест моей матери, и зрительный зал без воз

мущения выслушал из уст сына фразу: «Похороны матери —

это одна морока и пустая трата времени» *. О, у меня нет ника

ких претензий к Ансе, весьма даровитому малому, — он только

показал на сцене тот дух разрушения, который носится в воз

духе и за который отчасти несет ответственность Валлес, столь

беспощадно обрисовавший свою собственную мать.

О! Этот моральный распад, это всеобщее бесстыдство дейст

вительно характерны! Во время представления «Школы вдов

цов» абонентам — тем, кто соглашался брать, — раздавали про

граммы, где была изображена голая женщина и признаки ее

пола игриво подчеркнуты тиснением.

Из офортов Ропса мне больше всего нравятся пригласитель

ные билеты, программки, адреса, меню на веленевой бумаге с

гравюрами в мягких, серых, стертых, словно нейтрализованных

тонах, — на них изображены мелкие узоры и фигурки, сделан

ные по великолепным рисункам графитовым карандашом са

мого твердого номера.

31*

483

Нынешней бессонной ночью я думал о том, какое влияние

оказал на своего отца Леон Доде, о том, что дарвинизм, спен-

серизм вторгся в литературное творчество отца благодаря вку

сам и научным устремлениям сына, так что не будь Леона, быть

может, Доде не написал бы «Борьбу за жизнь».

Вторник, 10 декабря.

Забавно, до чего невежественны журналисты. Книга астро

нома Фламмариона «Урания» обязана своим успехом тому, что

в ней читатель внезапно переносится на звезды, в тот мо

мент, когда до них доходит луч, освещавший какое-либо собы

тие на Земле. Ну, так этот вымысел весь целиком принадлежит

Карлейлю, у которого, помнится, я читал статью о времени в

пространстве, переведенную в «Ревю британник», где, при пере

несении на одну планету, вы видели сцену распятия Иисуса

Христа, при перенесении на другую — смерть Густава Адольфа...

Но хоть бы у одного из журналистов было время читать!

Пятница, 13 декабря.

Вчера в какой-то газете, купленной, чтобы убить полчаса в

поезде, по дороге из Отейля в Париж, я прочитал следующую

историю — очень древний сюжет, записанный на папирусе му

мии и расшифрованный Масперо.

Царь Рампсинит владел сокровищем, хранившимся в подзе

мелье, тайна входа в которое, как он думал, была известна ему

одному. Но два сына строителя тайника каждую ночь проникали

туда. Царь повелел поставить ловушки, чтобы поймать воров;

один из братьев попался, а другой, чтобы и самому не быть

узнанным, отрубил ему голову. Тогда царь приказал своей кра

савице дочери отдаваться каждому желающему, а вместо платы

требовать с него рассказ о самом злом деянии, какое он совер

шил. Брат, оставшийся в живых, на груди у царевны поведал