или женщин, я их делал бы анатомически более точными, более

подробно описывал бы строение их лиц, расположение, вздутие

и опадание мышц под кожным покровом, более глубоко изучал

бы ноздри, веки, углы рта. < . . . >

Пятница, 10 января.

< . . . > На обеде в среду принцесса, беседуя о литературе,

обратилась ко мне и простодушно бросила: «Но зачем вам со

здавать новое?» Я ответил: «Потому что литература обнов

ляется, как и все на земле, и потому что бессмертия достигают

только зачинатели этих обновлений. Потому что вы сами, не

отдавая себе в том отчета, восхищаетесь только революционе

рами в литературе прошлого... Потому что — если сослаться на

примеры — Расин, великий, прославленный Расин был освистан,

ошикан поклонниками Прадона, приверженцами старого те

атра, и этот Расин, чьим именем клянутся, учиняя разносы

современным драматургам, был в то время таким же революци

онером, как кое-кто в наши дни».

Среда, 15 января.

Лавуа приводит мне остроумную фразу некоего Сент-Ибара,

человека, в сущности, бездарного, — фразу, по своему цинизму

не уступающую изречениям «Племянника Рамо». Валевский

487

воспротивился постановке одной из пьес этого субъекта, но на

стоял, чтобы ему послали пятисотфранковый билет. После чего

он получает от него письмо с одной-единственной фразой:

«Деньги — грязное дело, и грязь эта может быть смыта только

их большим количеством».

— Ренан, кто из кандидатов будет произведен в академики?

— Самый что ни на есть глупый, — невозмутимо отвечает

академик и, залившись сатанински-ханжеским смехом, добав

ляет: — Скорее всего Тюро-Данжен, который в своей истории

Орлеанской династии ни словом не обмолвился ни о восстании

тысяча восемьсот тридцатого года, ни о событиях тысяча во

семьсот сорок восьмого, ни о том, что происходило на улицах

Парижа в тысяча восемьсот тридцать втором году. Однако мне

кажется, что при современном образе правления народ является

таким фактором, с которым приходится считаться. Впрочем, в

книге имеется раздел, посвященный внешней политике...

— Ну а после него, у кого есть шансы?

— У Фердинанда Фабра.

— Вот как!.. А Лоти?

Он кривит губы и лукаво щурит глаза, давая понять, что

произойдет с кандидатурой брата «Моего брата Ива» *, затем

произносит:

— Этот человек младенец, сущий младенец!

— А Золя?

— За него будет один голос.

— О, конечно, на этот раз он не попадет, но когда выставит

свою кандидатуру в третий или четвертый раз, то наконец по

падет... академические сборища проявляют такую слабохарак

терность!

— О, с этим я не стану спорить, — отвечает Ренан. — И все

же, Золя в Академии?

Взгляд его красноречиво говорит: Вот уж нет, и он заяв

ляет:

— Кстати сказать, мы все там убеждены, что он не доби

вается ничего другого, кроме шумихи вокруг своего имени.

Четверг, 16 января.

Пийо — в музыке дилетант, как и всякий ученый и мысли

тель, — пускается в рассуждения о Вагнере и говорит, что его

музыкальная форма заставляет думать о будущих временах, а

его созвучия кажутся созданными для ушей того человечества,

что будет жить после нас. < . . . >

488

Суббота, 18 января.

Послеполуденные часы, проведенные перед английскими по

лотнами из коллекции Грульта, перед картинами, породившими

всю французскую живопись 1830 года, этими холстами, тая

щими молочно-хрустальный свет, холстами с янтарной прозрач

ностью, подобной прозрачным напластованиям талька. О! Кон-

стэбль, великий, несравненный мастер!.. Среди этих полотен

есть один Тернер: далекое голубоватое озеро, с неясными очер

таниями, под ярким дневным светом, на краю дикого поля. Черт

возьми! Эти картины вызывают презрение к оригинальности