вительности в сторону ее совершенствования. Он добавил, что

хотя русский народ и склонен ко лжи, как всякий народ, долгое

время пребывавший в рабстве, но в искусстве он ценит жизнен

ную правду.

Возвращаясь по улице Клиши, Тургенев поверяет мне за

мыслы будущих повестей, которые терзают сейчас его мозг; в

одной из них он передаст ощущения какого-нибудь животного,

скажем, старой лошади в степи, где она по грудь утопает в вы

сокой траве.

Помолчав с минуту, он продолжает: «На юге России попа

даются стога величиной с такой вот дом. На них поднима

ешься по лесенке. Мне случалось ночевать на таком стогу. Вы

не можете себе представить, какое у нас там небо, синее-синее,

густо-синее, все в крупных серебряных звездах. К полуночи

поднимается волна тепла, мягкая и торжественная (я передаю

подлинные выражения Тургенева), — это упоительно! И вот

однажды, лежа так на верхушке стога, глядя в небо и наслаж

даясь красотой ночи, я вдруг заметил, что безотчетно повторяю

и повторяю вслух: «Одна — две! Одна — две!»

Вторник, 12 декабря.

«Я беседовал с Фромантеном, — рассказывает мне Дюме-

ниль, — за каких-нибудь полгода до его кончины. Он лежал на

кушетке в полном изнеможении, как это бывает с тружениками

мысли после целого дня работы.

— Как мне хотелось бы написать еще одну книгу, — вдруг

237

произносит он со вздохом, — мою последнюю книгу! Да, —

продолжал он, печально пожимая плечами, как человек, чувст

вующий, что нить его жизни вот-вот оборвется, — мне так хоте

лось бы написать еще одну книгу и показать в ней, как мозг

вынашивает свои замыслы. — Он остановился и, постучав ко

стяшками пальцев себя по лбу, добавил: — Видишь ли, ты и не

догадываешься, что у меня тут есть!»

Среда, 13 декабря.

Отвратительное ремесло — литература! Мне предстоит за

канчивать свою книгу с предчувствием, с неотвязной мыслью,

что за всю эту огромную трату сил, за творческие поиски, за

оттачивание стиля я буду вознагражден штрафом, тюрьмой, а

может быть, и лишением гражданских прав, — то есть что

французские судьи примут против меня за опубликование этой

книги такие же позорящие меры, как если бы я совершил дей

ствительно постыдный поступок!

Суббота, 16 декабря.

Со мной происходит что-то странное, но это трудно опреде

лить: точно в левой и в затылочной части головы что-то тянет

меня назад, — это похоже на действие магнита на сталь или,

вернее, на притяжение пустоты; это нечто сползает всегда

слева, в виде щекочущей волны, по ребрам, вдоль позвоночника

до таза и сопровождается ощущением потери равновесия. Вре

менное ли это недомогание? Предвестие ли кровоизлияния,

приносящего мгновенную смерть, или же паралич и опять-таки

смерть через небольшой промежуток времени? Я не знаю, но

тревожусь из-за моей еще не законченной книги, и каждая но

вая глава, добавляемая к рукописи, для меня словно победа —

я работаю над ней с лихорадочной поспешностью человека, ко

торый боится, что не успеет дописать всех статей своего заве

щания.

Воскресенье, 17 декабря.

Как видно, не следует знакомить литературных друзей с тем,

что пишешь, пока вещь в работе. Я читал Золя описание про

гулки моей проститутки Элизы, вышедшей на свое ночное де

журство, и вот в его рукописи нахожу эпизод, не то чтобы це

ликом взятый у меня, но, безусловно, внушенный моим чте

нием *. Иное место действия, но та же деталь — уродливая тень

женщины на вечерней улице. Не опущена даже моя фраза:

238

Автограф Эдмона де Гонкур

«Послушайте же, сударь!» — обращение, привычное в квартале

Сент-Оноре, но отнюдь не на Шоссе-Клиньянкур.

Среда, 27 декабря.

Сейчас, в дни, когда моя книга «Девка Элиза» прибли