сто невозможно привыкнуть к мысли, что в этой стране, где так

высоко стоит искусство изображения природы, не существует

портрета, что художник никогда не придает лицам сходства с

натурой, что любая мужская или женская физиономия, если

только она не комичная и не театрально-драматичная, — всегда

традиционно-условна и создается из характерных двух щелочек,

означающих глаза, изогнутой линии, означающей орлиный нос,

и двух подобий цветочных лепестков, означающих рот.

В наше весьма практическое время группа умных францу

зов должна была бы обнародовать такую программу к предсто

ящим выборам: «Нам равно наплевать на легитимизм, орлеа-

низм, бонапартизм и республиканизм — умеренный, радикаль

ный или социалистический. Нам нужно только одно — дешевое

правительство, а цвет его может быть любой; такое правитель

ство, которое на торгах, куда цены предъявляются в запечатан

ных конвертах, подрядилось бы править Францией за самую

низкую цену».

Воскресенье, 4 мая.

Доде заходит ко мне проститься. Завтра вместе с Эбнером

он уезжает в Ламал у, — жену он предупредил об этом всего

лишь четыре дня тому назад.

Доде вполне справедливо говорил сегодня, что литература,

испытавшая в последние годы влияние живописи, подверглась

теперь влиянию музыки и стала звучной и вместе с тем нечле

нораздельной, как музыка. Эредиа, который был здесь же,

утверждал в связи с Ренье и новым поколением поэтов, что их

стихи представляют собой лишь переливы оттенков без четко

выраженной мысли, да и сами авторы окрестили их словом мон

стры; это как бы вылившиеся из-под пера черновые наброски,

еще не отделанные и не доведенные до совершенства, в которых

пробелы заполнены случайными словами. <...>

Среда, 14 мая.

Попал на вернисаж * и не мог отказаться от участия в

истинно «журденовском» грандиозном завтраке, на который

художники ежегодно обрекают себя вследствие своей привер

женности шику.

496

Нет, в самом деле, будь я военным министром, то в связи с

портретом, на котором изображен гримасничающий Коклен *,

имевший низость выставиться перед публикой в таком виде, я

издал бы постановление, запрещающее любому из его собратьев

по ремеслу быть в армии кем-либо иным, как простым солда

том, — и то еще по особому ходатайству!

Ох, Роден, Роден, он, как поглядишь, становится теперь

слишком своеобразным скульптором, слишком вознесшимся над

всеми, слишком великим художником: в его любовных спле

тениях все бесконечно тянется, растворяется, течет, и это

больше не сплетения мужчин и женщин, а извивы змеевидных

тел. Из всех молодых единственный талантливый, своеобраз

ный художник — это Каррьер, придающий реальному характер

призрачного, художник-психолог, который пишет не портрет

лица, а портрет улыбки. Таулов, датский пастелист, пишет

вешние воды, у него вода играет оттенками раздробившегося

в призме лунного луча.

У женщин на вернисаже вид слегка помешанных, эксцент

ричная повадка, сногсшибательные туалеты: это создания, со

вершенно не поддающиеся классификации, такие загадочные,

что и не определишь — порядочная перед тобой женщина или

нет, и даже — парижанка она или иностранка.

Пятница, 30 мая.

В Свободном театре — «Привидения» Ибсена. Положительно

парижская публика прощает иностранным драматургам длин

ноты!.. < . . . >

Пятница, 20 июня.

На кладбище Монмартр. Сегодня исполнилось двадцать лет

со дня смерти моего брата, я пережил его на двадцать долгих

лет. < . . . >

Воскресенье, 22 июня.

< . . . > У молодых, посещающих мой Чердак, таких, как Мо-