Шрифт:
ное мнение именовало низменными буржуазными приключе
ниями, и утверждал, что люди с философским складом ума и
не являющиеся жертвой социальных предрассудков, не без удо
вольствия откроют для себя женщину в какой-нибудь торговке
полотном.
Ну что ж, с тех пор прошло полтораста лет, быть может, че
ловеку «с философским складом ума», в духе Мариво, не воз
браняется ныне снизойти до служанки, до сброшенной на дно
жизни проститутки. И я заявляю, что, несмотря на запрещение
«Девки Элизы», несмотря на недоброжелательность, которую
глава правительства выказал по отношению к «Жермини Ла-
серте», не пройдет и двадцати лет, как обе эти пьесы будут ста
виться ничуть не меньше, чем пьесы с императорами, марки
зами и богатыми буржуа.
Суббота, 31 января.
Смакую следующее объявление в «Фонаре»: *
«Девка Элиза», драма, запрещенная цензурой, пользуется
большим успехом. Первый тираж в 300 000 экземпляров быстро
разошелся. Мы вынуждены предпринять новое издание».
Это объявление в «Фонаре» и оглушительные выкрики га
зетчиков на всех улицах Парижа — тут есть над чем призаду
маться Ажальберу.
Пятница, 6 февраля.
Сегодня вечером появилась разгромная, учтиво-разгромная
статья; называется она: «По поводу «Мемуаров знатного чело
века». Изо всех писателей, которым перевалило за пятьдесят,
больше всего наскакивают сейчас на меня. Похоже, что я
больше всех мешаю символистской братии, этим юным красно
баям, морочить людей!
517
Вторник, 17 февраля.
Со стороны Гюисманса было бы глубоким заблуждением ду
мать, что он становится писателем-спиритуалистом *. Разве
может быть спиритуалистом писатель с таким красочным, таким
великолепно материалистическим стилем? Настоящим спири
туалистом может стать лишь тот, кто пишет серым языком... Но
боже мой, зачем привязывать себя целиком и полностью только
к натуралистическому или только к спиритуалистическому ла
герю? Разве создание такой пьесы, как «Жермини Ласерте»,
помешало созданию «Госпожи Жервезе»? < . . . >
Среда, 18 февраля.
Хорошо, даже отлично, написан роман Гюисманса, напе
чатанный в «Эко де Пари». Нас не часто балуют в газетах та
кого рода прозой, и читать ее, едва проснувшись, — истинное
наслаждение. Сочный язык, за которым кроется мысль, — мысль,
родственная моей, но доведенная до крайности, — такова уж
особенность этого автора, он и в крайностях всегда артистичен.
Вторник, 3 марта.
<...> На днях Доде шутя сказал: «Если бы в моих произ
ведениях имелось родословное древо Ругон-Маккаров, как у
Золя, я бы, кажется, повесился на одной из его веток». <...>
Четверг, 12 марта.
По возвращении домой застаю наконец письмо с доброй ве
стью. Это письмо из театра Одеон. У меня просят текст пьесы,
чтобы начать репетиции для возобновления «Жермини Ласер
те». < . . . >
Пятница, 13 марта.
Сегодня вечером узнаю из газет о кончине Банвиля. Вот
беда! Один за другим уходят мои сверстники. Придется в этом
году позаботиться о том, чтобы должным образом подготовить и
свой собственный уход со сцены.
Суббота, 14 марта.
<...> Сегодня утром отправляюсь к Бингу взглянуть на
имущество Бюрти, выставленное на распродажу. Так и ка
жется, что покойный присутствует здесь. Раз уже произведе-
518
ния японского искусства вошли в моду, они пойдут, конечно, по
высшей цене, как пошли у меня на глазах эстампы и француз
ские рисунки XVIII века.
Сегодня на распродаже Бюрти идет с молотка коллекция
моих книг. Признаюсь, мне было бы любопытно присутствовать
при этой процедуре, но в то же время и неловко, — словно про
дают тебя самого. А между тем я с некоторым беспокойством