утку» Ибсена... Что ни говори, дальность расстояния очень по

могает иностранцам... Хорошо быть скандинавом! Если бы та

кую пьесу написал парижанин... Да, разумеется, это недурная

буржуазная драма... только написана она словно в каком-то

французском духе, сфабрикованном на Северном полюсе, а

речь персонажей, стоит ей чуть-чуть подняться над обыденно

стью, целиком строится из книжных слов. <...>

Суббота, 2 мая.

Толстый том стихов — какой бы ни крылся в нем талант —

для меня все равно что опера: это всегда слишком длинно.

Понедельник, 4 мая.

Вчера у Доде разговор шел о жене Роденбаха.

«Похоже, что эта женщина несчастлива в семейной жиз

ни», — говорила теща Доде. «Похоже, что эта женщина не

врастеничка», — говорил я. Разве не отражают эти два сужде

ния романтический и натуралистический взгляд на вещи, два

разных умонастроения, два периода в развитии духа, харак

теры двух людей, подходящих к вещам совершенно по-раз

ному? <...>

Воскресенье, 10 мая.

< . . . > Сегодня мы с Доде оба довольно-таки раздраженно

говорили о происходящем в наши дни ущемлении французского

духа духом иностранным, о нынешней иронии в книгах, похо

жей не столько на иронию Шамфора, сколько на иронию

Свифта, о критике, ставшей швейцарской, немецкой, шотланд

ской, о преклонении перед русскими романами и датскими

пьесами *. Доде сказал, что если Корнель и заимствовал нечто

у испанцев *, то на свои заимствования он налагал печать фран

цузского гения, в то время как нынешние заимствования, кото

рые возникают как следствие нашего восторженного раболе

пия перед иностранным, лишают нашу литературу ее нацио

нального характера. < . . . >

Четверг, 14 мая.

Разговор идет о живописи. Г-жа Доде с благоговением го

ворит о Пювис де Шаванне. Я не мог не высказать своего мне-

521

ния об этом художнике, который воссоздает древние фрески

с их тусклыми красками и возрождает наивную живопись в век

Робер Макэров. И я сказал, что спиритуализм в искусстве —

это чудовищная чепуха, и что прерафаэлиты *, из которых де

лают спиритуалистов, были последовательными реалистами. Но

дело в том, что человечество, которое они изображали, было мо

лодым человечеством, и их искусству приписывают наивность

того человечества, которое служило им натурой. <...>

Вторник, 19 мая.

Художественные пристрастия человека, действительно лю

бящего искусство, не ограничиваются одной лишь живописью.

Он способен оценить и фарфоровую безделушку, и книжный

переплет, и ювелирную резьбу — любую вещь, сделанную с ис

тинным искусством. Скажу более: он способен чувствовать ис

кусство в оттенке цвета штанов. А господин, объявляющий себя

только любителем картин и знатоком искусства исключительно

в области живописи, — болтун, который на самом деле вовсе не

любит искусства, а лишь из некоего стремления к шику делает

вид, будто любит его.

Среда, 20 мая.

Сегодня Рони познакомил меня со своим младшим братом.

С виду это живой юноша с каким-то женственным обаянием

и симпатичной шаловливой улыбкой.

Вечером смотрел «Самца» Лемонье * и, выходя из театра,

услышал, как сзади какие-то два молодых человека, видимо

не знающие меня в лицо, говорят: «Ну, это же так скверно, как

«Жермини Ласерте»!»

Суббота, 23 мая.

Когда на днях у Золя спросили, какие книги оказали на него

наибольшее влияние, он назвал стихи Мюссе, «Госпожу Бо

вари», книги Тэна.

Черт возьми! Я думаю, что «Жермини Ласерте» произвела

на автора «Западни» большее впечатление, чем все перечислен

ные им книги!

Суббота, 30 мая.

< . . . > Выставка на Елисейских полях: ужас, какими идиот