они не требуют утомительного редактирования. Этому полупа

рализованному человеку жить осталось считанные годы, и в из

дании такого журнала могла бы найти выход его умственная

деятельность.

Идея хороша, и Доде, голова которого представляет собой

настоящий склад идей, мог бы стать превосходным издателем

журнала. «Но почему такое название — «Шанрозейское обозре

ние»? — спросил я у него,— Мне кажется, что это название

33

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

513

слишком незначительно для такого широкого ума, как ваш».

В ответ он заговорил о деятельности Вольтера в Ферн е, о дея

тельности Гете в Веймаре и о независимой литературе, которая

творится вдалеке от густонаселенных центров, в глухих уголках

страны.

Четверг, 8 января.

Подхожу к Доде, чтобы с ним поздороваться, а он, прибли

зив губы к моему уху, шепчет: «У меня неприятности... крупные

неприятности».

Мы садимся за стол, я взрываюсь, набрасываюсь на Рони и

других молодых, говоря им, что они в литературе трусы, что мы

с Доде все время боремся в одиночестве, что у нас нет никакой,

даже самой маленькой армии, которая помогала бы нам, что та

кой книге, как «Бессмертный», не оказало поддержки ни одно

дружественное перо, что пьесу «Жермини Ласерте» отстаивали

и защищали только какие-то молодые, которых я и знать-то не

знаю. <...>

Воскресенье, 11 января.

Соглашение между Антуаном и театром Новости * относи

тельно представлений «Девки Элизы», уже заключенное было

вчера, сегодня срывается. Соль в том, что любовница Брассера,

владелица этого театра, — театра, где привратник за двадцати-

франковую монету вручает вам ключ от уборной любой акт

рисы, — вопросила Франца Журдена: «Как вы думаете, не по

вредит ли спектакль «Девка Элиза» доброй репутации моего

театра?» < . . . >

Понедельник, 12 января.

Мне сообщили одну подробность из жизни кровельщиков,

от которой мороз подирает по коже. Говорят, что каждый месяц

с них удерживают пятьдесят сантимов для оплаты носилок, на

которых их понесут в день, когда они свалятся с крыши. < . . . >

Пятница, 16 января.

Эжен Каррьер, приехавший на обед в Отейль вместе с Жеф-

фруа, привез мне для моей коллекции Новых * портрет озна

ченного Жеффруа, монохромный портрет маслом, помещенный

на белой пергаментной бумаге в книге Жеффруа «Записки

журналиста», — не портрет, а чудо, очень напоминающий пре

красные, мягко очерченные портреты великих итальянских

мастеров прошлого.

514

Каррьер и Жеффруа рассказывают мне о своем плане — на

писать вдвоем книгу «Париж» * — всю из маленьких кусочков,

попавших в поле зрения, — не претендуя на создание единой

картины города по какому-либо тщательно продуманному

плану; фрагментарный Париж, возникающий из рисунков ху

дожника вперемежку с фотографически точной прозой писа

теля. < . . . >

Понедельник, 19 января.

Вот что типично для этих скандинавских женщин, женщин

Ибсена: смешение наивности их натуры, софистики ума и раз

вращенности сердца.

Как раз в тот момент, когда я писал мадемуазель Зеллер, что

боюсь ответа цензуры, мне принесли депешу от Ажальбера,

гласившую: «Девка Элиза» запрещена». Право, нельзя сказать,

что я из породы удачников!

Вторник, 20 января.

Ко мне заходит Ажальбер, вид у него удрученный. Он гово

рит, что премьера обещала пройти с успехом, что еще на

кануне было продано сто сорок кресел в оркестре; затем он

красноречиво расписывает, как огорчены были женщины, заня

тые в пьесе, в особенности бедняжка Но, не присутствовавшая

на первой репетиции, когда ей было объявлено, на фоне декора

ций «Девки Элизы», что сейчас начнут репетировать «Смерть