лезни глаз, которою страдал Генрих Гейне, в то время еще не

столь знаменитый, как позже. Грюби счел, что болезнь связана

с началом заболевания спинного мозга, и порекомендовал свой

курс лечения; но он был единственный, кто так думал, и его

не послушали.

Лет через десять — двенадцать к нему явился один врач, на

помнил об этой консультации и повел его к Генриху Гейне. От

крывая дверь, врач, сопровождавший Грюби, сказал Гейне:

«Я привел вашу последнюю надежду». Гейне, повернувшись к

Грюби, воскликнул: «О доктор, почему я вас тогда не послу

шал!» Грюби с трудом смог скрыть свое волнение, встретив

вместо молодого и сильного человека, которого он когда-то ви

дел, почти слепого паралитика, лежащего на полу, на ковре.

Однако Гейне, несмотря на все свои страдания, сохранил

живой и острый ум, каким он отличался до последних своих

548

дней. После того как Грюби очень внимательно осмотрел его,

Гейне спросил: «Ну как, долго я еще протяну?» Грюби ответил:

«Очень долго», — и тогда Гейне воскликнул: «Только не гово

рите этого моей жене!»

Прежде чем уйти, Грюби, желая выяснить, насколько у

Гейне парализованы мускулы рта, спросил его, может ли он

свистеть. И поэт, подняв пальцами свои неподвижные веки, бро

сил доктору: «Я не могу освистать даже лучшую пьесу Скри-

ба!» < . . . >

Пятница, 9 декабря.

Когда я хочу написать образцовый по стилю отрывок, я

ощущаю необходимость прежде всего вымыть руки, — не могу

писать грязными руками.

Вторник, 20 декабря.

Говорить в театре что-либо возвышенное, без уступок бур

жуазным вкусам, дозволено только русскому либо норвежскому

писателю. Французу же, для того чтобы пьеса имела успех, не

обходимо ввести в нее что-либо низменное, доступное уму и

вкусу какого-нибудь Сарсе.

Четверг, 22 декабря.

На днях Доде спорил со своим слугой, и слуга воскликнул:

«Я же не министр!.. Я не вор!» * А сегодня рабочий речного па

роходика, приставшего у моста Согласия, так объявил место

причала: «Площадь Согласия, Елисейские поля, — и, указав ру

кой на здание палаты депутатов, добавил: — Панама!» Эти мел

кие случаи — симптомы, серьезные симптомы! <...>

Суббота, 24 декабря.

Если в результате разоблачения всех парламентских жуль¬

ничеств не вспыхнет революция, мятеж или, по крайней мере,

уличное волнение, то, значит, Франция — это нация, у которой

нет больше железа в крови, нация анемичная, заслуживающая

смерть от анархии или от иностранного завоевания! <...>

Четверг, 29 декабря.

Сегодня вечером Морис Баррес очень интересно рассказывал

о дуэли Деруледа, очевидцем которой он был, и об участии

Клемансо во всех таинственных аферах, во всей грязи послед

них дней.

549

Ему известна такая любопытная деталь: по всем большим

и важным вопросам Клемансо голосовал против мнения каби

нета, но его друзья в палате — восемьдесят человек — голосо

вали за кабинет. Можно подумать, что между ним и правитель

ством существует какое-то соглашение — ему предоставляют

свободу действий и сохраняют его престиж главы оппозиции, а

взамен он обеспечивает поддержку своих янычар в палате.

Морис Баррес сказал, что если бы Дерулед был убит или ра

нен, Клемансо разорвала бы толпа, ожидавшая исхода дуэли у

ворот парка.

Суббота, 31 декабря.

У Шаппе, антиквара на улице Лафайет, я сталкиваюсь с Ре-

жан, — по-видимому, она вышла перед обедом поглазеть на вит

рины. Беседуем о «Шарле Демайи» — она была на премьере;

наговорив мне много приятного, она сообщает некоторые подроб

ности о влиянии критики на зрителей. «Я только что виделась, —

сказала она, — с одной очень умной женщиной, которая встре

тила меня следующими словами: «Странно, Сарсе разнес пьесу *,

а я провела вчера в Жимназ очень интересный вечер».