актрисы принадлежал только нам, и меня переполняли гордость

и счастье — ведь я был среди приглашенных.

543

Дело было зимой, когда я мог видеть тетушку лишь не

сколько часов в те дни, когда нам было разрешено уходить из

коллежа; зато летом, во время каникул, моя детская жизнь це

лый месяц, с утра до вечера, протекала рядом с ее жизнью.

В то время моя тетушка владела старинным домиком в Me-

нильмонтане, подаренном в свое время герцогом Орлеанским не

то мадемуазель Маркизе, не то какой-то другой знаменитой

распутнице. О, это волшебное место навек осталось в моей па

мяти; боясь разрушить очарование, я ни разу не бывал там с

тех пор. Чудесный барский дом в стиле XVIII века, с огромной

столовой, увешанной большими натюрмортами, похожими на

фруктовые лавки, где хозяйничали белокожие грудастые фла

мандки, несомненно кисти Иорданса; с двумя-тремя салонами,

облицованными резной панелью; с большим садом на француз

ский манер, где стояли два маленьких Храма любви; с огоро

дом, по-итальянски окаймленным лозами виноградника, бди

тельно охранявшимся старым садовником Жерменом, который

прохаживался по вашей спине граблями, если ловил вас на во

ровстве винограда; с маленьким парком, переходившим в тени

стый зеленый лес, где были похоронены отец и мать моей те

тушки, и с целым лабиринтом различных служб и конюшен:

в одной из них обитала семейная достопримечательность — чу

дак, поглощенный изобретением трехколесного экипажа, кото

рый должен был в один прекрасный день покатиться сам собой.

Но любимым моим местом в этом доме был разрушенный

театральный зал, превращенный в кладовую, где хранились са

довые инструменты, зал с провалившимися местами для зрите

лей, как в древних цирках Италии, расположенных под откры

тым небом; устроившись на обломках камней и устремив взгляд

в черную дыру сцены, я часами просиживал там и смотрел

пьесы, которые разыгрывались в моем воображении.

В этом бывшем княжеском имении три невестки — моя те

тушка, жена ее брата, мать нынешнего посла в Ватикане, и моя

мать — жили вместе все лето.

Там тетушка, всегда снисходительная к ребенку, к маль

чишке, если находила в нем живой ум, позволяла мне проводить

с ней большую часть дня, давая мне всякие мелкие поручения:

велела мне сопровождать ее в сад, нести корзину, куда она укла

дывала цветы, собственноручно выбранные для ваз ее гостиной,

забавлялась моими бесконечными «почему?» и порой оказывала

мне честь, давая на них серьезные ответы. Я держался немного

позади нее, как будто охваченный чувством религиозного по

клонения этой женщине, которая казалась мне существом ка-

544

Ж. Гюисманс.

Портрет работы Форена

А. Франс.

Рисунок Стенлейна

Малларме.

Портрет работы Э. Мане

«Надежда». Картина Пювис де Шаванна

кого-то иного порядка, чем остальные женщины нашей семьи,

и которая своей осанкой, манерой говорить, обращением, выра

жением лица, ласковой улыбкой, завоевывала надо мной такую

власть, как никто, никто другой.

Случалось, что я совершал какой-нибудь проступок, и моя

мать, не в силах ничего со мной поделать, поручала тетушке

пожурить меня; а та всего лишь несколькими надменно-прене-

брежительными словами, никогда не вызывавшими во мне ин

стинктивного протеста, как бывает у набедокурившего маль

чишки, приводила меня в такое смущение, что я испытывал на

стоящий стыд за свою шалость.

Впрочем, чтобы лучше понять эту женщину и, повторяю, то

влияние, которое она оказывала на меня, — вот описание одного

из воскресных дней в Менильмонтане, которое я дал в «Доме

художника».

«К двум часам дня три женщины в светлых муслиновых