платьях, в прюнелевых туфельках с лентами, охватывающими

лодыжку, как на рисунках Гаварни из журнала «Мода», спуска

лись вниз по дороге, направляясь в сторону Парижа. Прелест

ное трио эти женщины: тетушка со своим смуглым лицом, све

тящимся душевной красотой; ее невестка — белокурая креолка

с лазоревыми глазами, бело-розовой кожей и ленивой томно

стью во всем теле; моя мать, с таким нежным лицом и малень

кими ножками.

Они доходили до бульвара Бомарше и до Сент-Антуанского

предместья. В эти годы моя тетушка была одной из четырех-

пяти жительниц Парижа, влюбленных в старину, в красоту

прошлых веков — венецианский хрусталь, статуэтки из слоно

вой кости, мебель с инкрустацией, генуэзский бархат, алансон-

ские кружева, саксонский фарфор. Мы приходили в антиквар

ную лавку в тот час, когда хозяин собирался пойти пообедать

в какой-нибудь закусочной близ Венсенского леса, и ставни были

уже закрыты, а дневной свет, пробиваясь сквозь полуоткрытую

Дверь, терялся во тьме среди нагроможденных драгоценных

вещей. И в этом полумраке, в смутном и пыльном хаосе, три

прелестные женщины вели лихорадочные торопливые рас

копки, шурша, как суетливые мышки в куче обломков; они за

бирались в самые темные закоулки, немного опасаясь запач

кать свои свежие перчатки, и кокетливым движением, кончи

ком ноги, обутой в прюнелевую туфельку, слегка подталкивали

к свету куски позолоченной бронзы или деревянные фигурки,

сваленные в груду наземь у стены.

И всегда в завершение этих поисков — какая-нибудь удачная

35

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

545

находка, которая вручалась мне, и я нес ее, словно святые

дары, устремив глаза на носки башмаков, осторожно ступая,

чтобы не упасть. Полные первой пылкой радости от совершен

ной покупки, мы возвращались домой, и даже по спинам этих

трех женщин можно было судить, как они счастливы; время от

времени тетушка поворачивала ко мне голову и, улыбаясь, го

ворила: «Смотри, Эдмон, не разбей!»

Именно эти воскресные дни сделали меня страстным кол

лекционером безделушек, каким я был, каков есть и каким

останусь на всю жизнь».

Но не только влечением к искусству — великому и ма

лому — обязан я своей тетушке; это она привила мне вкус к

литературе. Она была женщиной трезвого ума, вскормленного,

как я уже говорил, чтением первоклассных авторов; ее речи,

произносимые милым женственным голосом, — речи философа

или художника, — среди привычных мне обывательских раз

говоров, имели огромное воздействие на мой ум, увлекали и оча

ровывали его. Я вспоминаю, как однажды она сказала по по

воду какой-то книги: «Автор добрался до самой сути» , — и эта

фраза долго жила в моей юной голове, занимая ее и заставляя

работать. Мне даже кажется, что именно из уст тетушки я впер

вые услышал слова субъективный и объективный, задолго

до того, как они стали банальными. Уже с тех времен она при

вивала мне любовь к выбору слова, слова точного, образного,

яркого, похожего, по прекрасному выражению Жубера, «на

зеркало, в котором отражаются наши мысли» *, любовь, став

шую позднее любовью ко всему хорошо написанному.

Кто знает, сколь велика может быть власть высокообразо

ванной женщины над умом ребенка, в воспитание которого она

вкладывает все свои чары. И, наконец, удивительно, я слышал,

как тетушка говорит, строит фразы, избегая банальности и по

шлости речи окружающих ее людей, — но при этом без всякого

ханжества, — и я слушал ее с наслаждением влюбленного в му

зыку и слушающего музыку ребенка. Нет сомнения, для моего

духовного развития, формирования моих будущих способностей

она сделала во сто крат больше, чем знаменитые учителя, ко

торых мне стараются приписать.

Бедная тетушка, я снова вижу ее спустя несколько лет