555

сифицировал ли, не подкрапил ли выборы наш Тудуз? Это я-то

получил шестьдесят девять голосов из семидесяти, я, которого

так ненавидят собратья по перу, — где уж там! <...>

Понедельник, 6 марта.

Ах, мои сверстники, они умирают, один за другим! Вчера,

пока Эредиа рассказывал мне о своей последней встрече с

Тэном, а фиакр ожидал у двери, чтоб отвезти его туда, — Тэн

умирал.

Среда, 8 марта.

Вчера, в ту самую минуту, когда я поверил, что с болезнью

покончено и начинается выздоровление, — еще один приступ,

а сегодня утром — желтуха!

Я решительно убежден, что если бы такие люди, как Доде

или я, люди, получившие от бога дар романиста, пишущего с

натуры, были бы врачами, они бы отличались от врачей, леча

щих нас; ведь врачи не обладают такой углубленной наблюда

тельностью, как мы.

Пятница, 10 марта.

Смерть Жибера, в масленичный четверг, в тот миг, когда он

бросал конфетти с крыши кафе, так и просится в качестве

удачно придуманной развязки для романа о жизни комика,

шута, дурацкого колпака.

Понедельник, 20 марта.

Все последние дни меня преследовала мысль, что я уйду из

жизни с тревогой за судьбу моего завещания, которое могут

уничтожить так же, как мою Академию, с тревогой за сохран

ность рукописи моего «Дневника». Я умру с горечью в душе,

ибо не буду знать, что станется с двумя самыми большими

моими претензиями на бессмертие.

Понедельник, 3 апреля.

Я нахожу, что Наполеон совершенно извиняет Бисмарка.

Его злоупотребление силой — отвратительно, это злоупотребле

ние силой того же сорта, и в еще большем масштабе. < . . . >

Среда, 12 апреля.

В своей шкатулке я нашел плакат, напечатанный на крас

ной бумаге, с заглавием: «Манифест динамитчиков». Он пропо

ведует эмансипацию человечества с помощью дымящейся плоти

и разбрызганных мозгов, возвещает новые взрывы и заявляет,

556

что буржуазное общество должно исчезнуть, а красивые горо

да — это динамитчики говорят о Париже — превратиться в

груды пепла. Если подобные вещи могут печататься и распрост

раняться, значит, кабинет министров — подлый сообщник дина

митчиков! < . . . >

Четверг, 13 апреля.

Сегодня Золя решился зайти узнать, как мои дела.

Я был еще в постели из-за нового приступа, случившегося

утром, приступа, от которого я считал себя надолго избавлен

ным после действия нарывного пластыря. Золя жаловался на

недомогание, внутренние боли, грудную жабу — на болезни, от

которых он страдал в первые дни знакомства с Флобером. Он

считает, что с сердцем у него плохо, и, как только закончит

книгу, пойдет посоветоваться с врачом. Я сказал, что ему сле

дует отдохнуть, что его работа в последние годы была непомер

ной, истощающей. «Вот именно, истощающей, это как раз то

слово, — ответил он. — Да, я надорвал себя... Ведь для «Доктора

Паскаля» нужно было многое изучить, исследовать, разыскать,

чтобы эта последняя книга серии «Ругон-Маккаров» была свя

зана с предыдущими... чтобы произведение в целом походило

на свернувшуюся в кольцо змею, которая кусает себя за

хвост». <...>

Воскресенье, 4 июня.

Забавно: пьесы Дюма, Сарду, Эркмана-Шатриана, Биссона,

Муано или все равно кого — в исполнении одной и той же

труппы кажутся одинаковыми, больше того, они кажутся одной

и той же пьесой.

Четверг, 8 июня.

Вчера, то есть как раз в начале того периода, когда, по пред

положению местных врачей, у лечащихся на водах * должно на

чинаться обострение, я получил письмо от некоего господина