в настоящее время рассматриваются в Норвегии как обобщен

ные типы норвежек?

А затем ему следовало бы признаться, — ему, единственному

защитнику попыток произвести революцию в театре, — что все,

что дозволено иностранцам, не дозволено нам, что критика за

прещает нам создавать театр возвышенный, литературный, фи

лософский, оригинальный, который превосходит интеллект и

вкусы какого-нибудь Сарсе, превосходит театр, замкнувшийся в

перипетиях жизни современной буржуазной семьи, — кончен

ного, избитого, исчерпанного сюжета.

Среда, 1 февраля.

Характерно безразличие страны перед доказательством того,

что все ее правители — или воры, или соучастники воровства.

Нет, во Франции больше не существует возмущения!

Четверг, 16 февраля.

Беседуя о пуантилизме Писсарро и других художников,

Каррьер сказал мне: «Это живопись для стрельбы... Живопись,

которую нужно смотреть с расстояния пятидесяти ша

гов!» <...>

Вечером, касаясь «Трофеев» Эредиа, Доде говорил: «У всех

нас идея влечет за собой слово, а у Эредиа, — из слова рож

дается идея». Об этом можно было бы сделать любопытную

статью. <...>

Воскресенье, 19 февраля.

< . . . > Сегодня вечером я негодовал, что во Франции совсем

не видно возмущения против грязных действий правительства,

и Доде — быть может, он прав — сказал мне: «Это потому, что

554

сейчас каждый человек — солдат, покорный, дисциплинирован

ный, порабощенный, а над остатками его разума висит угроза

полицейского участка».

Четверг, 23 февраля.

Малларме, у которого Альфонс, Доде спросил со всеми пред

осторожностями, не стремится ли он в настоящее время сделать

свои стихи более темными, более запутанными, чем все его

первые произведения, отвечал ему своим чуть ласкающим, по

рою, как кто-то сказал, бемолизирующим иронией голосом и

после многих неясных фраз, вроде того, что «одной белой крас

кой не пишут», завершил свои туманные разглагольствования

признанием, что теперь он рассматривает стихотворение как

тайну, ключ к которой должен подобрать сам читатель.

Потом заговаривают о Вилье де Лиль-Адане, которым Мал

ларме немного преувеличенно восхищается, и отмечают, что

Катюль Мендес играл при нем роль Мефистофеля; за несколько

дней до смерти он сказал: «Я умираю от Катюля Мендеса!»

Четверг, 2 марта.

Больше месяца Тудуз кружится вокруг меня, чтоб завер

бовать в «Общество романистов», создаваемое этим милым

мальчиком, отчасти и ради собственной выгоды. Я притворился

человеком, который не говорит ни «да», ни «нет». В ответ на

прямой вопрос, войду ли я в число членов общества, а также в

ответ на любезную нескромность Доде, открывшего мне, что я

должен быть избран президентом, я ответил Тудузу решитель

ным, даже грубым отказом, заявив, что я личность, живущая

вне всяких рамок, и не так устроен, чтобы состоять членом

какого-либо общества. Сегодня пришел Доде и застал меня со

всем разболевшимся, в кровати; он рассказал, что Тудуз раз

досадован моим отказом, раздосадован тем более, что и Доде

отказался вступить в общество, если там не будет меня. Мне

кажется, Доде сожалеет, что не вошел в общество, и вместе с

тем по-дружески нежно сожалеет, что и я не буду состоять в

нем. И, право, едва он ушел, как я тут же послал Тудузу

записку, что беру свой отказ обратно, — могу сказать по совести,

я сделал это, только чтобы доставить удовольствие другу.

Воскресенье, 5 марта.

<...> Сегодня вечером получил от Тудуза сообщение, что

я избран президентом «Общества романистов» шестьюдесятью

девятью голосами из семидесяти. Уж не подделал ли, не фаль-