города веры, порожденной галлюцинацией четырнадцатилетней

девочки, вид этого средоточия мистики в наш век скептицизма...

вид этого грота, этих ущелий, этих полчищ пилигримов из Бре

тани и Анжу...»

— Да, — замечает г-жа Золя, — это было колоритно!

Золя с резкостью продолжает: «Не в колорите дело. Волне

ние душ — вот что надо передать... Ну так вот, это зрелище

меня захватило, так взяло за душу, что, уехав в Тарб, я две

ночи напролет писал о Лурде».

Четверг, 11 августа.

Альфред Стевенс пришел на обед со своей хорошенькой доч

кой; ее чуть порочные глазки были такими печальными, что в

тот момент казались только прелестными.

И с четырех до десяти часов художник сыпал забавными

540

анекдотами о литераторах, живописцах и разных других людях,

прерывая себя поросячьим хрюканьем.

«Именно я, — сказал он, — принес обоим Дюма «Госпожу

Бовари». Дюма-сын сказал: «Это ужасная книга!» Что же ка

сается Дюма-отца, то он швырнул книгу на пол, говоря: «Если

уж это хорошо, то все, что мы написали с тысяча восемьсот три

дцатого года, ничего не стоит!»

Затем он обрисовал нам дуэлянта Шолля, который, боясь

всего на свете, носит при себе целый арсенал револьверов, кар

манных американских кастетов, тростей со спрятанной внутрь

шпагой, однако дерется отважно, а в день дуэли, отправляясь

к месту встречи с противником, набивает карманы корпией и

медикаментами!

Он продолжает рассказ, коснувшись любопытных обедов в

гаврском ресторане с участием Коро, Руссо, Милле, Диаса, Ку

тюра. Он говорит: «Однажды Кутюр зашел за мной, чтобы вме

сте пообедать, зашел в мою тогдашнюю маленькую комнату,

и когда я спросил его: «Вы сегодня грустны, Кутюр?» — отве

тил: «Да, я чувствую, что я не художник, я пишу разумом, а не

сердцем»... Не знаю, были ли вы знакомы с Кутюром... Это был

съежившийся, зябкий человечек с вечно поднятым воротником.

А Диас, всегда блещущий остроумием, с головой, полной за

бавных выдумок, говорил, видя, как он выползает на свет бо

жий: «Вот ядовитый гриб!» < . . . >

Суббота, 20 августа.

Першерон, владелец «Тортони», этой кондитерской, распо

ложенной в таком удачном месте, такой известной, всегда за

полненной посетителями, не может найти желающего приобре

сти его заведение за восемьдесят тысяч франков. Симптом вре

мени: никто больше не хочет высококачественных изделий,

никто не желает отличного мороженого, сиропов, первосортных

ликеров. Скоро на бульварах останутся лишь пивные да низко

пробные харчевни.

О, зал Французской школы в Лувре! Кроме портретов Сар-

ловезе, Гро, нескольких портретов Прюдона, картин Панье, Же-

рара, Герена, Энгра и даже Жерико — сколько деревянных лиц,

написанных желчью! Оттуда удираешь, чтобы пойти в залы,

где выставлены цветные полотна... Но нет, и колористы не дают

вам ощущения живого тела, озаренного солнцем; даже сама

«Антиопа» * написана в том желто-золотистом тоне, который

появляется на трупе перед самым разложением. Нет, право

541

же, заслуживают ли эти шедевры живописи такого литаврен-

ного звона, могут ли они равняться с произведениями литера

туры? Нет, здесь великий обман, который когда-нибудь рас

кроется.

Вторник, 30 августа.

На днях, при чтении корректуры нового издания «Госпожи

Жервезе», мне захотелось нарисовать портрет подлинной гос

пожи Жервезе, приходившейся мне тетушкой, рассказать о

том влиянии, которое госпожа Нефтали де Курмон, эта исклю

чительная женщина, оказала на формирование моих вкусов и

наклонностей.

Когда я теперь прохожу по улице Мира, мне случается ви

деть ее совсем не такой, какая она есть; я не читаю на вывесках

фамилий Ребу, Дусе, Вевер, Ворт, а ищу ускользнувшие из па

мяти имена владельцев лавчонок и магазинов, которых теперь