круг русских *. Сын Сары рассказывает о человеке, который

закричал: «Да здравствует Польша!» — и исчез под ударами.

Бауэр рассказывает, что видел, как ребенок, сидящий на руках

у матери, кричал: «Да здравствует Россия!» — адмирал Авеллан

подхватил его, передал своей свите, и все по очереди стали цело

вать ребенка, а один офицер, желая что-нибудь подарить ему,

оторвал для него свой аксельбант... Некоторое время мы гово

рим о Золя, и чувствуется, что Сара восхищается людьми, ко

торые на виду у прессы.

Наконец переходим в ателье, чтобы приступить к чтению.

Лампы нет, горят свечи, рукопись, отпечатанная на машинке

со слепым шрифтом, гораздо менее разборчива, чем крупный

почерк переписчиков, так что Бауэр, даже надев очки, споты

кается на каждом слове, запинается, хоть плачь. За всю жизнь

я не слыхал такого плохого чтения. Можно себе представить,

как я нервничал!

Наконец я решаюсь его сменить и сам читаю третью, ше

стую картины, а седьмую передаю Бауэру, которую он читает

так плохо, что я прошу дать мне прочесть восьмую.

До этого момента все были холодны, весьма холодны. Но

вот я, весь бледный, размахивая дрожащей рукой, читаю, не

особенно хорошо, но нервно, восьмую картину, и на сей раз

Сара полностью захвачена последней сценой.

Готовят чай и прохладительные напитки, о пьесе больше

нет речи.

Потом Сара садится рядом со мной, говорит, что пьеса полна

страсти, что последняя картина превосходна, просит оставить

ой пьесу, чтобы ознакомиться с четвертой и пятой картинами, —

их сегодня не читали. Сара роняет слова, из которых можно

заключить, что она хочет играть в моей пьесе, была даже фраза

о том, что мне следует вступить в переговоры с директором, но,

в сущности, она так и не произнесла окончательного слова,

566

так и не сказала: «Значит, договорились, я играю в вашей

пьесе!»

Обстоятельства складываются против меня. Сара — ак

триса романтическая; теперь, когда вокруг Режан подняли та

кую шумиху, Саре хотелось бы попробовать себя в современ

ной пьесе, но ее литературный темперамент противится этому.

Кроме того, ее сын — этот господин из парижского высшего

света, проматывающий ежемесячно десять тысяч франков,

выдаваемых ему матерью, — не захочет, чтобы его мать играла

роль, в которой публика может увидеть ее собственное прош

лое — прошлое актерки.

Воскресенье, 5 ноября.

<...> Вечером присутствую на премьере «Королей» Ле-

метра, чтоб еще раз вслушаться в голос Сары Бернар. Да, этот

золотой голос, быть может, очень хорош для стихов, но в нем

есть какая-то фальшь, что-то искусственное, что делает его не

пригодным для современной драмы, для выражения натураль

ных чувств; для такой пьесы, как «Фостен», я, по правде го

воря, предпочел бы голосу Сары голос Режан.

Четверг, 9 ноября.

Ну вот, выйдя из-за стола, Леон Доде со своей обычной го

рячностью провозглашает, что Вагнер гениальнее Бетховена,

и, сам себя разжигая, доходит до утверждения, что это такой же

гений, как Эсхил, что его «Парцифаль» равен «Прометею».

На это отец отвечает ему, что в области нечленораздельного

языка, каким изъясняется музыка, ни один музыкант не произ

водил на него такого впечатления, как Вагнер, но что в области

членораздельного языка, каким изъясняется литература, он

знает людей, стоящих бесконечно выше Вагнера, таков, в част

ности, некто Шекспир.

Тогда берет слово присутствовавший тут же Роденбах —

в этот вечер он говорит превосходно — и заявляет, что действи

тельно великими являются те, кто освобождается от моды, при

страстий, припадочных увлечений какой-нибудь определенной

эпохи, и доказывает, что преимущество Бетховена в том, что