банкирам, считают, что обладание предметами искусства облаго

раживает человека, создавая ему славу коллекционера-зна-

тока. <...>

Перед самым уходом, слегка понизив голос, он сообщает мне,

что в Японии собираются наградить меня орденом, и, заметив

мой уклончивый жест, добавляет: «Этого требует простая спра

ведливость, кого же, как не вас, мы должны благодарить за то,

что нас перестали считать аннамитами, дикарями, не создав

шими ни литературы, ни искусства». <...>

Суббота, 28 апреля.

Публикация моего «Дневника» вызывает поток анонимных

писем; полученное сегодня не содержит, против обыкнове

ния, никаких ругательств; пишущий удовольствовался тем,

что обрушил мне на голову две цитаты из Бодлера и Стендаля,

утверждавших, что они ни в коем случае не согласились

бы писать мемуары, не согласились бы обнажать перед чи

тателем свое сердце и продавать его на франки с публичных

торгов.

573

Пятница, 4 мая.

Каждый день ожидание возмущенного или оскорбительного

письма. К тому же меня тревожит отсутствие известий от Доде,

после того как он виделся со своим братом, а также то, что он

не пришел ко мне, как обычно, узнав из моей телеграммы, что

я болен. Все это внушает мне отвращение к обнародованию

моего «Дневника», и я уже сомневаюсь, стану ли печатать его

дальше в будущем году. И все эти неприятности как раз падают

на ту неделю, когда у меня беспрерывные боли и полное отвра

щение к пище — такое, что, кроме трех или четырех тарелок мо

лочного супа, я ничего не ел с понедельника.

Воскресенье, 6 мая.

Я с некоторым волнением ожидаю Доде. Как он будет вести

себя? Он является под руку с Энником и держится весьма мило,

осуждая письмо своего брата, которое было послано без его ве

дома. Повторяю, он держится весьма дружелюбно, но я чувст

вую, что есть вещи, которых он пока не высказывает, но скоро

выскажет.

И действительно, когда мы сели в экипаж, он начинает го

ворить о возмущении своего земляка Бонне по поводу того,

как я описал внешность Мистраля *, указывает на неблаго

приятные статьи в «Деба», в «Курье Франсэ», передает мне мне

ние наших знакомых, например, Жеффруа, заметившего: «Эти

записки слишком близко касаются современников», — говорит

о двух-трех мелочах, которые не оскорбили его, но которых он

предпочел бы не видеть на страницах газеты, например, о его

желании покончить с собой *, желании смешном, если человек

его не осуществляет!

Я признаюсь, что меня увлекла любовь к правде, изображе

ние искренних чувств, что, может быть, изображая других так

же, как я изображаю себя, я невольно оказался нескромным.

И я добавляю:

— Да, напрасно я не показал вам этот том и не попросил

вас вычеркнуть все, что могло вас задеть. Ведь вы понимаете,

как сильны мои дружеские чувства к вам; я не хочу, чтобы ка

кое-нибудь выражение этих дружеских чувств могло быть для

вас неприятно... И следующий том я собираюсь показать вам

целиком; вы прочтете его до опубликования.

Тут он воскликнул: «Моя жена как раз вчера сказала, что

вам следовало бы это сделать; она говорит, что ее очень взвол

новало опубликование «Дневника».

574

И когда я захожу к ним на улицу Бельшас, я вижу, что гос

пожа Доде, несмотря на свой ум, слишком легко огорчается из-

за болтовни глупцов; она очень болезненно переживает все не

приятности, связанные с опубликованием «Дневника», и при

знается мне, что люди, завидующие нашей дружбе, — а их

много, — спрашивали ее, как это ее муж и она позволили напе

чатать такие в высшей степени интимные подробности. Тут

Доде говорит, что, пока я одевался, он просмотрел корректур

ные листы этого тома и что в книге все это уже не носит такого

характера, как в газете, и тогда госпожа Доде принимается