уговаривать меня не печатать продолжения в газете, а сразу

опубликовать его в виде книги, чтобы не отдавать «Днев

ник» на съедение злорадству публики, покупающей газету за

одно су.

И тут я должен сказать, что в жалобах госпожи Доде не

было ни малейшей нотки, свидетельствующей об охлаждении ко

мне, а только испуг и тревога за себя и за меня.

Наконец, вот почему все это грустно: книга, которая, быть

может, является величайшим литературным памятником

дружбы, когда-либо существовавшим во всех литературах, тре

вожит, огорчает, оскорбляет те два существа, которым она по

священа. <...>

Четверг, 24 мая.

Был у Шарпантье по поводу спуска на воду «Италии вче

рашнего дня», потом на выставке Карпо.

О, как восхитительны бюсты Жерома, Жиро, мэтра Бовуа,

этого Вителия судейского сословия. Нет, я никогда не видел та

ких бюстов, разве что у греческих мастеров. Эти бюсты лучше

бюстов Гудона, где мастерство, в сущности, немного сухое и

ограниченное. Да, ни один скульптор не может так, как Карпо,

вдохнуть в мрамор, бронзу, терракоту сочную жизнь живого

тела.

А эти женские поясные скульптуры, где наряду с силой и

мощностью мастерства, которых никогда не бывает у ваятелей,

стремящихся к «красивости», чувствуется изящество строения,

тонкость костей, деликатность черт и, так сказать, одухотворен

ность материального в женщине. Прекрасный бюст кокетливой

и высокомерной герцогини де Муши, изящным движением за

пахивающей на груди манто, грациозный портрет госпожи Де-

марсе, воспроизводящий ее нервный профиль; исполненный сла

дострастия портрет Фиокр — капризная хорошенькая мордашка

с тонкими чертами; в ложбинке между грудей цветок, дышащий

575

тою же amoroso 1, что и весь бюст; нельзя сказать, что этот цве

ток растет из горшка, а ведь именно так выглядят обычно цветы,

приколотые в этом месте.

И в этих бюстах, вылепленных так свободно, — никакого трю

качества, никакого снобизма, совсем нет коры, оставленной для

того, чтобы лучше выделить законченные части.

И любопытно вот что: насколько картины, рисунки, мазня

ниже скульптур, где даже во второстепенных мелких деталях

чувствуется лепка мастера. < . . . >

Вторник, 12 июня.

Выставка на Елисейских полях *.

Ах, жалкая живопись, или гнетуще темная, или напоминаю

щая тусклый фарфор. Местные великие мастера, как, например,

Бонн а, Детайль, выставляют здесь такие вещи, как «Триумф

искусства», написанный словно на дне закоптевшего котла бес

порядочными мазками огромной кисти миниатюриста, такие,

как «Жертвы долга» — просто грубый обман зрения... Да,

честное слово, взгляд мой задержался там только на одном по

лотне, одной картине настоящего художника, американца Ор-

чардсона, картине под названием «Загадка», где изображены

женщина и мужчина в костюмах времен Директории, сидящие

на диване и словно дующиеся друг на друга. Это написано

в бледных тонах, как бы слинявшими масляными красками с

янтарным оттенком, они имеют что-то общее с приглушенной

окраской насекомых, которых находят в куске янтаря; пред

меты обстановки красиво переданы в остроумной и небрежной

манере.

Нет, право, все подлинное искусство, кажется, перекочевало

в область искусства прикладного: прикладное искусство самое

интересное на этой выставке. Например, оловянный кувшин

работы Ледрю, очень большой кувшин, ручка которого изобра

жает руки наяды, ухватившейся за край сосуда, ноги же этой

наяды лежат на спине уплывающего дельфина, а на нижней

части кувшина другая наяда плывет на волне, заложив руки за

голову. Олово торжествует надо всем, и я думаю, что его при

менение должно повлиять на скульптуру и заставить мрамор,