него мира и контакта с людьми, живу без наблюдений над че

ловеческой жизнью, без находок! <...>

Вторник, 13 февраля.

Ах, после этих приступов — в голове туман, дрожь в ногах!

Утром Пелажи говорит, входя в мою комнату: «Какая ночь!

Такой грохот на бульваре, словно толпа мчалась на пожар!..

Нет, это было целое войско мужчин и женщин, битый час гор

ланившее: «Да здравствует анархия!» И она протягивает мне

утреннюю газету, где сообщается о взрыве бомбы в кафе «Тер-

минус» *. <...>

Среда, 14 февраля.

Приступ позавчера, приступ вчера, приступ сегодня утром.

Невозможно ничего делать, даже написать письмо. Я на самом

деле боюсь, что когда придет время читать корректуру моего

«Дневника», я буду не в состоянии совершить эту работу.

571

Суббота, 17 февраля.

Может быть, у господина Брюнетьера и есть чувство пре

красного по отношению к старинной литературе, хотя его рас

суждения о ней — изрядная тарабарщина, но я могу утверж

дать, — и будущее это докажет: у него нет ни малейшего пред

ставления о том, что хорошо и что плохо в литературе совре

менной. А настоящие знатоки живописи так же наслаждаются

прекрасными произведениями современности, как и прекрас

ными произведениями старины, и мне кажется, что эта способ

ность наслаждаться красотой во всех ее видах присуща также

настоящим знатокам литературы.

Четверг, 22 февраля.

Наконец, сегодня мне возвращают рукопись «Актрисы Фо-

стен», без единой строчки, без единого слова от Сары Бернар, но

с письмом Бауэра, в котором он пытается извинить ее хам

ство. <...>

Вторник, 3 апреля.

Теперь, когда я постоянно страдаю от болей, когда каждую

неделю у меня бывают приступы, когда все мои новые литера

турные попытки терпят неудачу и становится подавляюще ог

ромным успех людей, у которых, по-моему, нет никакого та

ланта, да еще, боже мой, когда я начинаю терять уверенность

в подлинном отношении ко мне моих самых близких друзей,

мысль о смерти не кажется мне уже такой мрачной, как не

сколько лет тому назад.

Воскресенье, 15 апреля.

<...> Доде очень хвалит первую главу «Лурда», напечатан

ную в газете *, и говорит, что если бы он сам писал этот роман,

то начал бы его точно так же, как это сделал Золя. <...>

Суббота, 21 апреля.

<...> Ох, какая ужасная вещь издавать записки с портре

тами современников! И сколько от этого наживаешь неприятно

стей, равно озлобляя и сильных мира сего, и людей маленьких,

тех, кто существует где-то вдалеке от тебя, и тех, кто живет

бок о бок с тобой.

Когда я сегодня спросил у Пелажи, что случилось с ее до

черью, у которой утром был какой-то странный вид, я услышал

в ответ:

572

— Она не стала завтракать, плачет у себя в комнате... Гово

рит, что из-за вас.

— Из-за меня?

— Да... Потому что вы написали о ней!

Иду в комнату Бланш. Девушка в безграничном отчаянии.

Я говорю ей, что не понимаю, отчего она так расстроена, что я

всегда отзывался о ней с нежностью, но она горестно воскли

цает:

— Ах, вы изобразили меня такой несчастной, такой бедной...

людям захочется подать мне кусок хлеба!

В связи с этим, наткнувшись в «Эко де Пари» на объявление

о моем «Дневнике» — первая часть должна появиться 25 ап

реля, — я думаю, что каждый день, начиная с сегодняшнего, у

меня будут неприятности. < . . . >

Четверг, 26 апреля.

Хаяси, завтракая у меня сегодня, объясняет, что произведе

ния японского искусства стоят сейчас очень дорого потому, что

их приобретают не только иностранцы, но и сами японцы.

После революции * в Японии появилось великое множество но

воиспеченных богачей, которые, подобно нашим французским