этому поводу, тот сказал ему: «Композицию создает природа,

мне незачем создавать ее заново». <...>

Четверг, 26 июля.

Обед, на котором присутствуют девятнадцать человек, и

среди них оба брата Маргерит, милая жена Поля, Доршен с

женой, Франц Журден с женой и детьми, издатель Кюрель и

Блез, который своим печальным видом, замогильным голосом

и бородой напоминает распорядителя на похоронах.

Говорят о романе Анатоля Франса «Красная лилия»; кто-то

на днях заметил, что этот роман будет жить так же долго, как

«Госпожа Бовари»; на такое утверждение весь стол едино

гласно отвечает, что этот роман — только суррогат романов

Бурже. А я, видевший этого малого в прошлом, в обстановке,

среди которой он вырос, в книжной лавке его отца, где его мать

готовила на каком-то подобии чугунной печки в помещении за

лавкой, задаю себе вопрос: неужели этот молодой человек,

столь жалко воспитанный, способен изображать светскую ари

стократию? Чтобы изображать ее, надо родиться в этой

среде. < . . . >

Пятница, 27 июля.

Долгая прогулка в экипаже по Сенарскому лесу вдвоем с

Доде. Он очень нежен со мной, говорит, что его жена привязана

ко мне, как к настоящему члену их семьи, и уверяет, что, не

смотря на все слова, поступки, измышления тех, кто завидует

нашей дружбе, эта привязанность не поколебалась ни на ми

нуту.

Потом он признается, что он очень чувствителен к нападкам

прессы, что он не прочел статьи Тайада о себе, потому что знал,

что она написана во враждебном тоне. Я же рассказал ему о

своем способе обезвреживания литературных нападок: хранить

эти статьи в запечатанном конверте и читать их только через

три месяца после их появления. Тогда их как будто уже и нет

вовсе — яд успевает выдохнуться!

Воскресенье, 26 августа.

Все мое существование прошло в поисках оригинального

убранства тех мест, где протекает моя жизнь. Сегодня одно,

завтра другое. На прошлой неделе я купил шелковые ткани,

580

платья, которые носили женщины XVIII века, — из них я хочу

сделать переплеты книг. И всегда, всегда я придумываю что-

нибудь такое, что другим не приходит в голову. На эти мелочи,

презираемые неартистическими натурами, я, вероятно, истратил

больше воображения, чем на свои книги. <...>

Вторник, 29 августа.

<...> Люди из народа иногда совсем запросто говорят и де

лают прекраснейшие вещи, которые, увы! — не попадают в исто

рию. Пелажи рассказала мне, что после смерти ее отца, держав

шего в вогезской деревне табачную и мелочную лавочку, мать

собрала детей и сказала им: «Послушайте, вот в этих двух кни

гах записано все то, что люди нам должны. В одной долги нена

дежные, — если вы согласны, я ее сожгу. Тот, кто честен и смо

жет уплатить, — уплатит, а что до других, то мне не хотелось

бы, чтобы их дети, которые не должны отвечать за неудачи в

делах или за нечестность родителей, стали бы когда-нибудь

страдать из-за не уплаченных вам долгов». И книга была сож

жена.

Четверг, 30 августа.

< . . . > Не знаю, сколько месяцев не был я в так называемых

увеселительных заведениях, — все из-за своей болезни. Сегодня

неожиданно попадаю в цирк и смотрю акробатические но

мера, — мое любимое зрелище, настоящее зрелище; до начала

представления я с каким-то радостным чувством прогуливаюсь

по коридорам и конюшням этого здания, которое я отчасти обес

смертил в своих «Братьях Земганно».

Вот замечательный воздушный гимнаст, человек, летающий

в пространстве; и странно, как захватывает меня его полет, я не

только слежу за ним глазами, но откликаюсь на него взволно

ванной, почти трепещущей игрой всех моих мышц и нервов, —

хоть и сижу при этом неподвижно.

Потом — темнота, и весь цирк задрапирован черным, и совер

шенно черная лошадь, на которой стоя несется некая Лойя Фул