численных предисловий к альбомам и книгам Хокусаи (из ко

торых до сих пор было напечатано только одно), углубленным

анализом рисунков и эстампов великого художника и, наконец,

самой полной библиографией альбомов и книг, составленной

Хаяси, который многие годы собирал материалы для этого на

учного труда.

Примите и пр.».

Написав это письмо, я, черт меня побери, несмотря на позд

ний час, отнес его к Доде, чтобы он через своего сына передал

письмо по назначению.

Я восхищаюсь самим собой — ведь мне скоро семьдесят че

тыре года; и все-таки я думаю, что буду очень счастлив, когда

со следующего года перестану публиковать что бы то ни было

и вступлю в период умиротворения духа, в коем пребывают на

склоне дней некоторые итальянцы — те, что проводят послед

ние годы своей жизни в горах, вознесясь, так сказать, над бур

лящей внизу активной жизнью.

Понедельник, 10 февраля.

Утром Порель пришел просить меня убрать первую сцену

пятой картины: сцена начинается с того, что с треском захло

пывается дверь, слышится женский крик, Кориолис находит на

табурете брошенную сорочку Манетты и рассказывает, что с

тех пор, как Манетта не позирует больше для художников, она

позирует для самой себя. Порель утверждает, что этот монолог

в начале действия убивает эффект монолога в конце — монолога

о смерти обезьяны. Тщетно я возражаю ему, что картина очень

короткая, недостаточно заполненная, что в любви Манетты к

своему телу и состоит своеобразие этой женщины и всего ро-

40

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

625

мана и что в пьесе необходимо на это указать. Он настаивает

на своем и наконец говорит: «Разумеется, будет сделано так,

как вы желаете». Но я отлично понимаю, что так сделано не

будет, а если я его заставлю, будет сделано так плохо, что мне

придется отказаться от своего требования.

Забавно, что в буржуазно-светских пьесах этот директор не

боится наготы и в «Кутилах» * раздел — прости его господь! —

женщин своей труппы почти догола! А в мою пьесу, где нагота

требуется с литературной и художественной точки зрения и

где натурщица предстает перед публикой в сорочке и юбке, мне

запрещается даже вставить рассказ о наготе Манетты, которая

своим гибким телом создает дивные статуи, живущие лишь

мгновение. < . . . >

Суббота, 15 февраля.

<...> В сущности, из-за несостоятельности Канде и чрез¬

мерной значительности, которую напускает на себя Галипо,

«Манетта Саломон» становится немного похожа на комедию,

на фарс, и критика будет рассматривать ее как водевиль, вы

шедший из-под пера бездарного писаки и проникнутый за

тхлым духом прошлого; этого не случилось бы, если бы рядом

с Галипо играл романтический любовник, пылкий актер соро

ковых годов.

В конце репетиции Порель сообщает мне, что премьера на¬

значена на 27 февраля.

Понедельник, 17 февраля.

Сегодня очень плохое впечатление от репетиции. Мейер

протестует против длинного монолога о посетителях выставки.

Галипо в полном ужасе от обезьяны и заявляет, что она сво

ими выкриками убьет монолог Канде о синагоге.

Роза Брюк в монологе о золотой монете отвратительна.

В довершение всего Kappe, приехавший в театр к последней

картине, находит, что Канде проводит свою сцену с чересчур

наигранным драматизмом, — и это действительно так.

По выходе из театра попадаю на Бульваре в гущу толпы,

одержимой животным весельем. Женщины в каком-то опьяне

нии бросают горстки конфетти в лица незнакомых мужчин и,

кажется, готовы позволить им любую вольность.

Ох уж этот карнавал! Мимолетное воскрешение давно забы

того обычая! А конфетти, да разве же это французское развле

чение, — развлечение цивилизованной нации!