626

Вторник, 25 февраля.

В душе сменяют друг друга сумасшедшая надежда и дурац

кое разочарование, и в памяти возникают обрывки каких-то

воспоминаний, которые находишь то возвышенными, то глу

пыми.

Садясь в вагон, покупаю «Эвенман», где нахожу уничто

жающий разнос гонкуризма; * по мнению автора статьи, у нас

нет никакого, совсем никакого таланта, а если и есть самая

ничтожная малость, то она будто бы целиком принадлежит

моему брату. Эта статья не застала меня врасплох, я ее ожи

дал.

Мне решительно не нравится, когда костюмы Гаварни

1830 года надеваются на людей 1860 года. Я нахожу, что, когда

время действия не отделено от нас по крайней мере столетием,

такого рода костюмы придают актерам карикатурный вид,

сходство с ряжеными на карнавале.

Последняя репетиция идет хорошо, я чувствую учащенное

биение пульса, и от этого нахожусь словно в легком опьянении,

как вдруг Порель, наклонившись ко мне, говорит: «Черт по

бери! Канде сорвал себе голос!» А я этого и не заметил.

Обед у Золя в честь Беэна, который не пришел, конечно,

из страха, что о нем напишут в газетах.

Когда я мыл руки в роскошной умывальной комнате Золя,

он сказал мне, что ему осталось написать только последнюю

главу «Рима» — дело каких-нибудь двух недель. Тогда он смо

жет целиком отдаться кампании, начатой им в «Фигаро» *.

«Это меня развлечет, — говорит он, — статья — это дело трех

часов... но я предпочитаю работать над каждой по два дня...

Я хочу снова заняться вопросом о молодых и сочинить что-ни

будь одновременно и смешное и смелое... Да, да, есть некото

рые люди, которых я хочу разругать, но... но... (В его глазах

появляется тревожный блеск.) Но следовало бы их разругать,

не называя имен, потому что, не правда ли, мой добрый друг,

назвать их — значит создать им рекламу». Что вы скажете об

этом памфлетисте нового типа, воюющем с анонимами, то есть

с пустотой?

За обедом, как обычно в этом доме, где вас всегда хотят

поразить чем-то новым, подают мясо кенгуру — оно похоже на

плохую косулю и уже ничем не лучше оленины; оно напоми

нает мне тощую конину времен Осады.

О, этот дом, не знающий уютного огонька в камине, дом,

где болят глаза от электрического освещения, где промерзаешь

40*

627

насквозь, оттого что двери распахнуты настежь, дабы можно

было видеть расставленные на лестнице саркофаги — сарко

фаги римских лавочников — и топорные барельефы, пригодные

разве что для украшения часовни в приюте для слепых!

Среда, 11 марта.

Маленький Жюлиа сообщил мне, что читал в «Меркюр де

Франс» манифест Гурмона *, где тот заявляет, что ему приходи

лось не раз критиковать Дюма и Золя, но что один из ста

риков, уж во всяком случае, пользуется уважением молодежи,

и этот старик — я. <...>

Вторник, 24 марта.

Что за ум у Метерлинка — взбитый, как пена! В «Сокро

вище смиренных» * уже не идеи, а лишь некий туман, некие

пары идей.

Среда, 25 марта.

Как это прекрасно: две магнолии, усыпанные огромными

белыми цветами, создающими молочный свет вокруг айвы,

стоящей между ними, которая так и пылает алыми цветочками!

Суббота, 28 марта.

Служащий Надара приносит серию фотографий, снятых им

с меня во время представления «Манетты Саломон».

Жорж Леконт приносит свою «Испанию» *, книгу с лест

ным посвящением мне за «прекрасный урок искусства и

жизни», который я преподал молодому поколению современных

писателей.

Гийом ведет со мной переговоры о маленьком томике, со

ставленном из четырех-пяти биографий, взятых в моей книге

«Несколько созданий нашего времени» *.

Наконец, вечером письмо, в котором Но извещает меня, что

хлопочет о разрешении сыграть в свой бенефис «Девку Элизу»,