с уплатой ей денег сразу после спектакля; и мысль о том, что

бедняга живет в беспросветной нужде, побуждает меня напи

сать резкое письмо Ажальберу, осуждающее Буржуа *, этого

министра-радикала, сутенера цензуры.

Понедельник, 6 апреля.

Утром вместе с небольшим пакетом получаю письмо, дати

рованное: Москва 18/31 марта. Пишет незнакомая русская

628

дама, она спрашивает, когда появится следующий том моего

«Дневника», и выражает свою признательность за удоволь

ствие, которое доставляют мои книги, за «приносимое ими

благо». Мало того, в качестве поздравительной пасхальной от

крытки она прислала мне небольшой рисунок, сделанный ру

кой ее дочери: вид на Кремль из большого окна ее гостиной —

Кремль весь в снегу, виднеющийся сквозь поставленные на по

доконник цветы.

Среди всех разносов, нападок, брани, клеветы, которыми

осыпают меня соотечественники, это милое выражение симпа

тии, пришедшее из чужой страны, — словно капля радости в

моей многострадальной литературной жизни.

Антуан приходит ко мне по поводу постановки «Девки

Элизы» в бенефис Но; он весьма отрицательно относится к

этой мысли, говорит, что дело серьезное, что следует приберечь

пьесу в интересах Ажальбера, которому позднее, при удачных

обстоятельствах, постановка могла бы принести и деньги и из

вестность. <...>

Воскресенье, 12 апреля.

Сегодня между завсегдатаями моего Чердака идет несколько

возбужденный разговор о статье Гийемо по поводу выдвиже

ния Доде в Академию * и одновременно об этом его путешест

вии в Италию, которое, как мне с самого начала казалось, он

предпринял, чтобы, оставаясь в тени, дать потихоньку созреть

делу.

Ренье, отлично информированный и, по-видимому, получаю

щий сведения от Эредиа, который, по-моему, является глаша

таем и распространителем брюнетьеровского плана, говорит

о какой-то очень сложной комбинации, которая позволила бы

пропустить выборы 21 мая и дала бы Доде уверенность, что

через три месяца он будет избран девятнадцатью голосами.

И, рассказывая об этом академическом заговоре, Ренье при

водит уничтожающие слова одного из правых, не простившего

«Королей в изгнании»:

— Вы, конечно, проголосуете за? — спросили его.

— Да.

— А почему?

— Потому, что в этот день он себя обесчестит.

Тут Роденбах восклицает: «А его письмо!.. Будь оно на

писано в молодости... но он написал его в сорокапятилетнем

возрасте, когда пора отдавать себе отчет в своих словах и по

ступках!»

629

Все собравшиеся сегодня у меня полны какого-то презри¬

тельного негодования: сдерживаться их заставляет лишь моя

дружба с Доде.

Да, дружба мешает мне говорить; но действительно, эти

выборы принесут ему лишь удовлетворение грошового тщесла

вия, а каких упреков в беспринципности будет это ему стоить

в будущем и к какому унижению человеческого достоинства

приведет это ничтожное возвышение!

О, бесспорно, втайне он жаждет этого мундира, этой неле

пой шпаги! Теперь я вспоминаю, как он был недоволен ин

тервью, в котором я заявил, что ни Доде, ни я не встанем по

перек дороги Золя на выборах в Академию. В другой раз, по

мнится, он уговаривал меня вступить в Академию, твердя, что

стоит мне молвить словечко... и что свое избрание он не мыс

лит без моего.

И к разочарованию, вызванному непомерным честолюбием

этого человека, примешивается грусть из-за сообщения в ут

реннем выпуске «Журналь» о том, что, находясь в Венеции, он

заболел.

Право же, я убежден, что ныне среди литераторов только

меня, меня одного не прельщают лавры академика.

Четверг, 16 апреля.

<...> У Бинга — выставка картин, рисунков, гравюр и

офортов Луи Леграна.

Самое интересное на этой выставке — гравюры, изображаю