поведать кому-то обо всём без утайки, и даже, никому-то, а именно вот этому, только что

встреченному мужчине, к которому сразу почувствовала симпатию и доверие:

– Ах, Сёма, разве можно сравнить твою полную событий жизнь, с моей тусклой...

Моё детство и девичество прошло в глухой деревне, кроме школы, в которую мы бегали

за четыре километра, однообразная жизнь в небольшом домике, где у родителей кроме

меня было ещё три старших дочери.

Я с ранних лет привыкла работать на огороде и ухаживать за скотиной.

Наша семья в деревне была пришлая и наверно самая бедная.

Отец мой не был пьяницей, но ужасный романтик, всё хотел разбогатеть, поэтому уехал в

Варшаву, где и следы его пропали.

Так я дожила до восемнадцати лет, а потом...

И Фрося войдя в повествование, начала рассказывать, практически чужому человеку, все

перепития своей жизни с момента приезда в Поставы и до этих пор...

Она не испытывая особого смущения поведала даже о том, как она в браке со Степаном не

познала радости женского интимного счастья и только Алесь смог разбудить в ней это

несравнимое ни с чем чувство, и во многом поэтому она поехала сюда к нему на другой

конец света, принимая их страсть за любовь.

Все двенадцать лет разлуки она боготворила его в мыслях, ни одного мужчину даже

представить не могла на его месте, хотя претендентов было немало, но она их отметала

без раздумий.

А вот сейчас не может в себе разобраться, нет, не потому, что он связался с другой бабой,

просто она не видит в нём прежнего Алеся, благородного и возвышенного, гордого и

целеустремлённого.

А может быть, он таким и не был...

Просто, очень может быть, что в своём одиночестве, она нарисовала себе этот образ.

Конечно, могло так случиться, что лагерь и его окружение сломали его, он ухватился за

первую попавшуюся юбку, которая посулила сладкую пищу и постель:

– Ах, Сёма, Сёма, вот распустила с тобой нюни, а всё потому, что не могу сама теперь

разобраться, в своих чувствах к нему нынешнему, а может такое быть, что и в прошлом

ошибалась.

Ведь ничего из того, что я о нём напридумывала, он и проявить не успел, оглядываясь

назад, она отлично понимает, что все его благородные поступки были продиктованы

силой обстоятельств, но одно бесспорно, он её любил...

Фрося в сердцах тряхнула головой, будто отгоняя наваждение, вернулась в своём рассказе

к своим тяжёлым родам, о том, как молодые врачи Меир и Рива спасли ей и её сыну

жизнь.

Вдруг по щекам её потекли слёзы. Она перешла в своём рассказе про историю об Анечке:

– Я могу долго говорить о моей ни с кем несравнимой доченьке, из-за которой,

вынуждена была всю войну отсидеть в деревне, куда наезжал ко мне Алесь, где мы жили

там, как муж и жена, даже сыночка смастерили...

Фрося впервые, с момента, как стала выворачивать душу наизнанку перед Семёном,

засмеялась:

– Вот с этим Андрейкой, я и приехала сюда к папе его, ему уже скоро четырнадцать лет...

Рассказ получался сбивчивым, Фрося перескакивала от одного события к другому, то,

несясь стремительно вперёд, то, неожиданно возвращаясь обратно, размышляя вслух,

насколько всё было сделано правильно или не очень.

Постепенно она подбиралась к сегодняшнему дню и по мере приближения, начинала

осознавать, что вряд ли её поступок можно оправдать, ведь она сорвалась с насиженного

места, раскидав по чужим людям ещё далеко не взрослых детей, и как теперь объяснить

Андрейке скоропостижный отъезд обратно, как оторвать от только что обретённого отца,

про которого она прожужжала ему все уши.

За время всего рассказа Семён ни разу не перебил её, не задал ни одного встречного

вопроса, не торопил и не уточнял, просто слушал, иногда мыча себе что-то под нос.

Своим рассказом и размышлениями Фрося как будто просила совета, как будто ждала

одобрения или несогласия, ведь даже раввину Рувену, она так не выкладывала душу.

Неожиданно Фрося замолчала, у неё появилось чувство, что выкачали весь воздух из