Задумавшись, я почему-то вспомнил о Славе. Он отлично подходил под описание, мужчина забыл разве что добить про разобиженные взгляды. И любимым Слава был в несколько другом смысле. Заглянув в свою кружку, грустно кивнул.

– Да, бывало.

Приободрившись, мужчина заявил:

– Свинство! И вроде не виноват ты ни в чем, а как подумаешь, что с тобой дела желать не имеют, сразу утопиться хочется. Будто целую охапку дров наломал, хотя ничего такого вроде не было.

Не удержавшись, подарил Матвею скептический взгляд. Тот его, правда, не заметил, снова распластавшись на столе. Развивать тему я не спешил, но мужчина в этом и не нуждался. Наверное, ему просто нужен был слушатель, тот, кому он мог бы высказаться. Так как Вадим все еще был на работе, а телефон Матвея почему-то не устраивал, носовым платком стал именно я.

Не сказать, что я был против этого. Бурчание блондинистого мужика совсем не мешало, даже успокаивало. Это не было нытьем или потоком из одних бранных слов, только обиженное и недоуменное гудение на одной ноте. Сонно зевнув, я изредка кивал, показывая поглядывающему на меня мужчине, что его слушают.

Через какое-то время я полностью погрузился в свои мысли. Матвей пару раз вставал, подливал чай в кружки, уходил из кухни, снова возвращался. Оккупировали кухню мы почти с самого утра. Приползли, молча расселись по углам, каждый смотря в свою сторону. Настроения ни у меня, ни у мужчины не было, разговаривать совсем не хотелось. Но страдать в одиночестве, закрывшись по комнатам, не хотелось еще больше.

Наверное, нас обоих подбодрял тот факт, что кому-то еще более хреново. Взаимовыручка так сказать, немая поддержка. Странно, наверное, так говорить, но с фактом не поспоришь.

Затем пошел дождь, стало холоднее. Какое-то время Матвей терроризировал свой сотовый телефон, хмурясь и огрызаясь себе под нос. Я от скуки царапал поверхность стола ногтем.

Потом, сердито откинув от себя глухо брякнувший мобильник, блондинистый мужик предложил выпить чай. Я отказываться не стал. Незаметно для себя мы разговорились. Темой стал купленный несколько дней назад торт, с одной стороны у которого не хватало здоровенного куска. Пояснив, почему не следует доедать угощение (к Славе пойти я еще не передумал), мы отыскали в холодильнике засохший старый корж, который затерялся на верхней полке за кастрюлей с гороховым супом.

Решив, что лучше что-то, чем ничего, мы не побрезговали и, разломав корж напополам, съели его. А после просто гоняли голый чай по кругу, до тошноты и отвращения в глазах.

Казалось, время застыло на одном месте, хотя, наверное, прошло полдня: за окном все так же мирно постукивал дождь, пятки касались такого же холодного пола, а кружка в руках была единственной вещью, на которую я смотрел.

Когда Матвей, в очередной раз вернувшись откуда-то, полез в холодильник, я поджал губы. Уже давно меня терзал кое-какой вопрос, и теперь я вдруг почувствовал, что пришло подходящее время произнести его вслух. Ведь при мне блондинистый мужик разоткровенничался, пусть и в разумных пределах, так почему бы и мне не поступить так же? Тем более вопрос стало невыносимо терпеть.

Краем глаза проследив, что Матвей поставил кастрюлю с супом на плиту, я снова уткнулся в гладкую поверхность напитка. Решив не тянуть кота за хвост, довольно прямолинейно брякнул, заставив собеседника озадаченно обернуться, оперевшись о столешницу:

– А… Как ведет себя Вадим, когда влюблен?

Я не видел, как взлетели вверх брови Матвея, его растерявшийся на секунду взгляд, услышал лишь опешившее “э-э”. А еще он громко поперхнулся, почти одновременно издавая этот глубокий задумчивый звук. Сердцем почуяв что-то не то, я поднял глаза на Матвея, неуверенно пробормотав:

– Ну, вы же вроде друзья, вот я и подумал…

Поняв, что мужчина как-то слишком часто переводит взгляд куда-то мне за спину, я вдруг оцепенел. Судорожно отгоняя от себя страшные догадки, медленно обернулся.

– Эм… Кхм!
– зашевелился Матвей первым, почесав лоб большим пальцем.
– Почему бы тебе самого его не спросить? А я пока пойду отолью. Слишком много чая для моего пузыря… м-да…

Если до этого мне хотелось просто провалиться сквозь землю, то когда блондинистый мужчина свалил, мне вовсе захотел подохнуть от стыда. Прямо за моей спиной, в дверном проеме, застыл Вадим собственной персоной, лицо которого было до неприличия удивленным. Стоял он в расстегнутой черной куртке, с которой стекали капли, падая на пол; в руках болтался белый пакет, тоже мокрый.

Чувствуя, как щеки горят, а на лице застыла паническая маска, которую я никак не мог содрать с себя, не нашел в себе сил отвернуться. Так и глазел на хозяина квартиры, а тот - на меня.

Перед глазами медленно начали расплываться и шокированный Вадим, и дверной косяк, и любопытно поглядывающий в нашу сторону Матвей, так как кислород в легких начал кончаться, а вдохнуть новую порцию воздуха я опасался. Хотелось прикинуться хамелеоном и слиться с обстановкой. Мол, нет меня, не надо так смотреть.

До мокрого мужика, похоже, все же дошло, что меня начало плющить не от хорошего расположения духа, потому как, неоднозначно хмыкнув, он сдвинулся с места. Лишь когда силуэт исчез из поля моего зрения, я смог свободно вдохнуть грудью, но переводить дух все еще было рано. Пришибленно развернувшись, я вновь уставился на остывший чай, вцепившись в чуть теплые бока кружки.

Вадим, опустив пакет на столешницу, проверил, что в кастрюле. Затем, развернувшись на пятках, подошел к подоконнику, беря в руки открытую пачку сигарет. Вставив сигарету в зубы, он снова вернулся к плите, чтобы взять зажигалку. Я, напряженно прислушиваясь, насуплено застыл, стараясь не поднимать глаза, чтобы случайно не пересечься взглядами. Не отпускало ощущение, что во мне с минуты на минуту прожгут дыру.