И что еще за “вот это”? Конечно, я понял, в чем соль, но можно подумать, что признаюсь в этом. Да никогда!

Едва ли рослый мужик, ставящий на тебе галочку как на особом пунктике, лучше, чем принуждающий и временами угрожающий сверстник, от которого худо-бедно еще можно избавиться. Хотя, наверное, сравнивать не имеет смысла. Слишком разные это ситуации, в которых общее лишь одно: я влип и в то, и в другое.

Ладно, от Олега вроде удалось отбиться, если не вникать глубоко в мои размышления, а Вадим? Он совершенно иной. Даже похожие черты и эмоции все равно кажутся другими. К примеру, он не давит на меня, не сыплет угрозами, не применяет силу. Он в разы старше, в конце концов, а выглядит еще старше своих лет иногда. Но, что самое важное, Вадим не пристает наглым образом, лишь делает неожиданные выпады, вновь отступая, держа дистанцию, будто давая шанс убежать.

Но хочу ли я это сделать?

Не думаю, что меня пугают подобные выходки. Вымораживают, от них мне не по себе до мурашек по спине, однако это вовсе не страх. Чувство это липкое и холодящее, сковывающее. Та взбудораженность, что преследует меня после минутного оцепенения, под эту характеристику никак не попадает.

Наоборот, возникает желание узнать мотив мужчины. Что толкнуло человека, всячески плевавшегося ядом и всеми силами пытавшегося помочь справится с “недугом”, на этот поступок? Или, может, даже откровение?

Подойти спросить напрямую… опасаюсь? Стесняюсь? Мнусь? Все верно. Я страстно хочу узнать ответ, но получить его боюсь не меньше. Вот такой парадокс.

Особенно я растерялся (мягко сказано) последний раз. Если перед этим Вадим и целовал меня, то скорее показушно. Это была постановка для одного зрителя. Вот только сколько человек это увидело, я без понятия. В тот момент забыл оглядеться и проверить, много ли людей стоят с открытым ртом или с застывшей брезгливостью на лице.

Но после этого… Может, я болтал слишком много? Или это было заранее спланировано мужиком? Нет, хоть он и гад редкостный, но составление стратегий явно не его.

И я возмутился бы, честное слово, возмутился, не будь в таком смятении. Стыд, удивление, испуг - на сей раз стояли мы в людном месте - все это перемешалось, мешая предпринять что-либо. А если еще и учитывать, что решения придаются мне более чем трудно, то…

В общем, не оставалось мне ничего, кроме как с потерянным взглядом плестись за спиной Вадима и стараться вновь не потерять его из вида. А делать это было не легче, чем с выпученными глазами нестись от дворовых псов: попробуйте угнаться за человеком с двухметровым шагом!

Помню я это и дальнейшее несколько смутно, будто в тумане. Наверное, из-за подкатившего к горлу волнению. Помню только, что мы сели в такси, не проронив по дороге домой ни единого звука, а уже дома Матвей развопился, что начал волноваться, но получил от Вадима леща и быстро успокоился.

Хотя нет, вру. Еще отлично помню, как, выйдя из ванной комнаты спустя полтора часа в одних трусах, Вадим, показав мне внушительный кулак, предупредительно произнес:

– Только попробуй меня теперь игнорировать.

Сглотнув, я клятвенно пообещал, что этого не случится. Мужчина лишь утомленно кивнул и скрылся в спальне.

***

Тихий звук ударяющихся об оконное стекло дождевых капель. В ноздри ударяет легкий запах сырости, тело окутывает прохлада, заставляя поджимать пальцы на босых ногах. Горячая кружка в руках придает гармонию, пусть ненадолго, но рождая чувство комфорта и уюта. Отрывающаяся от ароматного напитка и стремящаяся вверх, к белому потолку, струйка пара гипнотизирует.

Унылый вздох разом разрушил тишину, фоновую мелодию природы. Невольно оторвав взгляд от кружки, поднимаю его на сидящего напротив мужчину.

Тот, то откидываясь на спинку стула, то ложась на стол, то опираясь о стену, своей постной миной заставлял гнить перезревшее яблоко на столе быстрее раза в два. Рядом, среди крошек и нескольких белых волос, стояла еще одна кружка, с той лишь разницей, что чай плескался на самом дне.

Лицо у Матвея было тоскливым. Часто он бросал на меня страдающие обиженные взгляды, но задавать наверняка желаемые вопросы о том, что, собственно говоря, так тревожит мужчину, я не собирался. Оттого взгляды становились все более отчаянными и расстроенными. О вздохах, каждый из которых становился все тяжелее и непереносимее, вообще умолчу.

Видимо, не имея больше сил терпеть, Матвей все же, взмахнув гривой белых волос, отросшие корни которых были намного темнее, а потому заметнее, оскорбленно произнес:

– Знаешь что, малец?

Мысленно пробурчав, что, судя по всему, не называть меня по имени это уже традиция, выдохнул:

– Что?

– Вот тебя когда-нибудь динамил любимый человек?

Заметив мой непонимающий взгляд, Матвей охотно разъяснил:

– Ну вот, к примеру, пишешь ты, звонишь, в дверь стучишься или даже на улице где-нибудь здороваешься, а тебя в упор не замечают! Было?