Но все-таки подкидыш чувствовал вторичность таких игр, с завистью смотрел на Дидиккина, а потому я не могла отвлечься ни на минуту, спала вполглаза и все боялась, что поганец выкинет какой-нибудь фортель, итогом которого будет очередной переезд. И хорошо, если не из страны.

То, что он не капризничал (отучила за эти годы, слава Богу!), не настаивал и не уговаривал, по-детски наивно ластясь к нам с Верноном, а лишь смотрел на меня своими нечеловечески-зелеными, кошачьими глазами только усиливало мою нервозность. Да что ж такое?! Ну нельзя! Чего тут непонятного? Простое же слово!!!

Через три месяца подобных пыток (это чертовски долго, я вам скажу) Вернон сдался:

– Да разреши ты ему!

– Что разрешить?

– Не знаю! Чего он там хочет? Вот это пусть и делает. Сколько можно таращиться, как брауни из-под веника?! Что я, дома уже отдохнуть и расслабиться не могу?

Я только зашипела, не желая устраивать скандал с разбирательством – чего могу и хочу я. Бесполезно. Или заявит, что я все себе выдумываю. Или тоже надуется и будет ходить пыхтеть. А второго пыхтуна в доме я не вынесу.

Мы стали ходить в класс Дадли и сидеть там на занятиях.

Над моим малышом тут же стали хихикать одноклассники.

И почему дети в таком сопливом возрасте и уже такие злые?

Пока у мелких говнюков тухли завтраки, я молчала. Терпела. Сжимала зубы и читала дома подкидышу нотации, игнорируя его жалкие потуги отмазаться в духе: “Это не я, оно само!”

Было бы оно само, не было бы оно таким адресным!

Но когда у особо рьяного противника присутствия мамочки на уроках взорвался в руках портфель...

В общем, про визиты в школу я велела мелкому забыть.

Он ушел в свою каморку под лестницей, заперся в ней и прорыдал с надрывом до самого ужина.

Дадличек ходил тихий и виноватый, мусоля конфетину, которой я попыталась его отвлечь.

Старшего брата он любил. И хотя по малолетству не мог понять всех связанных с этим невыносимым мальчишкой странностей, всегда искренне огорчался раздорам в семье.

Я пыталась его отвлечь, а сама боялась однажды преуспеть в этом начинании. Потому что это дорога к краху семьи.

Дома проблемы? Не переживай, малыш.

Дома проблемы. Не переживай, малыш.

Малыш, дома проблемы, почему тебе все равно?

Эх, подсказал бы кто – что мне делать-то?

К ужину мальчишка выбрался из своей норки совсем тихим и поникшим.

Вот лучше бы так там и сидел, со своим распухшим носом и зареванными глазюками.

Скотина неблагодарная! Урод! Сволочь! Так бы и высказала ему все что думаю про ненормальность, ненормальных и их придурошных родителей!

Умерла она! Как ее хоть звали, гадость эдакую?

Где у нее и муженька ее, алкоголика-тунеядца-козла такого, все друзья семьи, ровесники, кузены и кузины? Чтоб их черти взяли!

Он же мелкий совсем, ему товарищи по играм нужны, а не матерящаяся тетка с ее сыном-карапузом. В таком возрасте разница в два года – это не пропасть, это бездна.

Так ее *** *** ******!

Ругалась я про себя, а потому без огонька, скучно и мало.

На следующее утро малой не встал к завтраку. Без писка отправился к Фигг, пока я провожала Дадличку. Отказался играть в школу и снова заперся в своем чуланчике.

Да, ***** ***** ****** *** *** *******! Чтоб **** ****** ****** **********! Ну что я могу поделать-то???

Ну сам-то он головой своей может соображать? Нет?!

Когда мелкий не вышел к следующему завтраку, Вернон озабоченно нахмурился.

На третье утро с рыком вытащил паршивца за шкирняк и поволок на улицу, к машине.

Только и гавкнув, что поговорит с ним по-мужски на мое охреневшее: “Куда вы?”

Вернулись они в то время, в какое и обычно муж возвращается с работы.

Это он его к себе в офис что ли возил? Или на производство?

А не повернулся ли дражайший супруг? Не двинулся ли рассудком?

Чем это может помочь зареванному шестилетнему пацану, которому не с кем играть и который хочет в школу?

Я вот, кажется, выход придумала. И отличный выход! Ивонн немного помогла, если честно.

Церковный хор ведет очень странная тетка, как выяснилось. Экзальтированная до крайности, да еще и крайне недалекая.

Увидела как-то на крестинах отблески от вспышки фотоаппарата, да как закричит: “Благодать! Благодать сходит!”