Шрифт:
106
Но барды есть! Конечно, слава — дым,Хоть люди любят запах фимиама:Неукротимым склонностям такимПоют хвалы и воздвигают храмы.Воюют волны с берегом крутымИ в пену превращаются упрямо.Так наши мысли, страсти и грехи,Сгорев, преображаются в стихи.107
Но если вы немало испыталиСомнений, приключений и страстей,Тревоги и превратности позналиИ разгадали с горечью людей,И если вы способны все печалиИзобразить в стихах, как чародей,То все же не касайтесь этой темы;Пускай уж мир лишается поэмы! 108
О вы, чулки небесной синевы,Пред кем дрожит несмелый литератор,Поэма погибает, если выНе огласите ваше «imprimatur». [31] В обертку превратит ее, увы,Парнасской славы бойкий арендатор!Ах, буду ль я обласкан невзначайИ приглашен на ваш Кастальский чай?109
А разве «львом» я быть не в силах боле?Домашним бардом, баловнем балов?Как Йорика скворец, томясь в неволе,Вздыхаю я, что жребия мой суров;Как Вордсворт, я взропщу о грустной долеМоих никем не читанных стихов;Воскликну я: «Лишились вкуса все вы!»Что слава? Лотерея старой девы!31
Разрешение к печати; буквально: «Да будет напечатано» (лат.).
110
Глубокой, темной, дивной синевойНас небеса ласкают благосклонноКак синие чулки, чей ум живойБлистает в центре каждого салона!Клянусь моей беспечной головой,Подвязки я видал того же тонаНа левых икрах знатных англичан;Подвязки эти — власти талисман!111
За то, что вы, небесные созданья,Читаете поэмы и стишки,Я опровергну глупое преданье,Что носите вы синие чулки!Не всякую натуру портит знанье,Не все богини нравом столь жестки:Одна весьма ученая девицаПрекрасна и… глупа, как голубица. 112
Скиталец мудрый Гумбольдт, говорят(Когда и где — потомству неизвестно),Придумал небывалый аппаратДля измеренья синевы небеснойИ плотности ее. Я буду радИзмерить — это очень интересноВас, о миледи Дафна, ибо выСлывете совершенством синевы!113
Но возвращаюсь к нашему рассказу.В Константинополь пленников привезПиратский бриг. На якорь стал он сразу.Ему местечко в гавани нашлось.Чумы, холеры и другой заразыВ столицу он как будто не занес,Доставив на большой стамбульский рынокЧеркешенок, славянок и грузинок. 114
Иных ценили дорого: однаЧеркешенка, с ручательством бесспорнымНевинности, была оцененаВ пятнадцать сотен долларов. ПроворноЕй цену набавляли, и ценаРосла; купец накидывал упорно,Входя в азарт, пока не угадал,Что сам султан девицу покупал.115
Двенадцать негритянок помоложеДовольно высоко ценились тут.Увы, освобожденных чернокожих,На горе Уилберфорсу продают,Притом теперь значительно дороже!(С пороком воевать — напрасный труд!Порок больших расходов не боится.А добродетель чахнет — и скупится!) 116
У каждого особая судьба:Кого купил паша, кого — евреи,Кто примирился с участью раба,Кто утвердился в должности лакея,А женщины — ведь женщина слабаНадеялись достаться поскорееНестарому визирю и мечтатьЕго женой или рабыней стать!117
Но позже все подробно расскажу я,Все приключенья точно передам.Пока перо на время отложу я;Глава длинна, я понимаю сам;Я сам на многословье негодую,Но докучаю вежливым друзьям.Теперь пора: оставим Дон-Жуана,Как Оссиан, «до пятого дуана». ПЕСНЬ ПЯТАЯ
1
Когда прелестно и медоточивоПоют поэты о любви своейИ спаривают рифмы прихотливо,Как лентами Киприда — голубей,Не спорю я, они красноречивы;Но чем творенье лучше, тем вредней:Назон и сам Петрарка, без сомнений,Ввели в соблазн десятки поколений.2
Но я и не хочу изображатьЛюбовные дела в приятном свете,Я буду строго факты излагать,Имея поучение в предмете;Моралью буду я опровергатьМечты и страсти пагубные эти,И (только бы не выдал мой Пегас!)Я критиков порадую не раз. 3
Реки морской живые берега,Дворцами испещренные богато,Софии купол, гордые снегаОлимпа, и военные фрегаты,И рощи кипарисов, и лугаЯ эти страны пел уже когда — то:Они уже пленяли, не таю,Пленительную Мэри Монтегю.4
Ax, я пристрастен к имени «Мария»!Мне был когда — то дорог этот звук;Я снова вижу дали золотыеВ тумане элегических разлук,Оно живит мои мечты былые,Оно меня печалит, милый друг,А я пишу рассказ весьма холодный,От всяческой патетики свободный.