Шрифт:
107
На предложенья сдаться старый ханКосил сплеча с отвагой непреклоннойВокруг себя десятки христиан,Как шведский Карл, в Бендерах окруженный,Не слыша пуль, не замечая ран.Но русские в борьбе ожесточеннойВ конце концов разгорячились так,Что в них источник жалости иссяк.108
Хотя Жуан и Джонсон применилиВсе лучшие «восточные» сравненья,Когда его изысканно просилиНе доводить солдат до исступленья,На них бросался он в слепом бессилье,Как богословы в буре словопреньяНа скептиков, и, тратя праздный пыл,Своих друзей, как дети нянек, бил! 109
Он даже их поранить умудрился.Тут протрезвились Джонсон и Жуан:Жуан вздохнул, а Джонсон рассердился:Мол, черт возьми упорство мусульман!Теперь уже никто не заступилсяЗа храброго противника, но ханИ сыновья его под страшным градомЕще мгновенье простояли рядом.110
Сперва погиб, сраженный наповал,Второй из сыновей, неустрашимый,Под саблями неверных третий пал,А пятый (самый смелый и любимый)Заколот был штыками. ЗащищалОтца четвертый сын неутомимо,Хоть хан его стыдился — ибо онБыл от гречанки-пленницы рожден. 111
Неверных презирающий жестоко,Неукротимый турок, старший сын,Был настоящий мученик пророкаИ чернооких гурий паладин.В сады аллаха, к роскоши Востока,Был райский шелк пленительных перин,Как всякая красавица, лукавы,Они его манили солнцем славы.112
Зачем в раю им нужен юный хан,Красавицы, наверно, лучше знают;Наверно, седовласым женихамИ гурии юнцов предпочитают.В объятьях дев не место старикам,И вот поля сражений устилаютДесятки тысяч юных мертвецов,Красивейших и бравых молодцов. 113
Известно мне, что гурии охотноСупругов похищают молодых,Когда медовый месяц мимолетныйЦветами счастья украшает их,Когда мечты о жизни беззаботнойИ холостой не привлекают их…Оспаривают фен, без сомненья,У смертных это краткое цветенье.114
О четырех подругах юный ханЗабыл, на гурий устремляя очи:Отвагою и страстью обуян,Он помышлял о первой райской ночи.Так подвиги младых магометанБезумье окрыляет. Между прочимОн знал, что рай один назначен всем,А ведь небес-то шесть, а может — семь. 115
Он так спокойно верил, умираяЧто, ощутив клинок в своей груди,Он прошептал: «Алла!» — и кущи раяПрекрасные увидел впередиК нему, герою, руки простирая,Бесплотные воскликнули: «Приди!»Он солнцу правоверных улыбнулся,Увидел вечный свет — и задохнулся!116
И старый хан с восторженным лицом(Хоть он уже давно не видел гурий)Склонился над прекрасным мертвецом.Как молодые кедры, сильной бурейСраженные, лежали пред отцомВсе сыновья. Седые брови хмуря,Прервав сраженье, головой поникИ любовался первенцем старик. 117
Заметив это, русские солдатыОстановились, думая, что он,Увидев столь ужасные утраты,Сообразит, что сдаться принужден.Но он молчал, отчаяньем объятый,И вздрагивал и, подавляя стон,Глядел на сыновей, и ужасался,Что он один в живых еще остался.118
Но этот приступ старческой тоскиНедолго продолжался; с болью страстной,Опомнившись, на русские штыкиОткрытой грудью бросился несчастный,Как на огонь ночные мотыльки.Любая смерть была теперь прекрасной;Отчаяньем, как счастьем, окрылен,От страшных ран мгновенно умер он. 119
Но, как ни странно, — грубые и хмурыеСолдаты, не щадившие детей,Глядели как бы с жалостью понуроюНа старика и мертвых сыновей:Суровые геройские натуры ихЕго геройство трогало живей,Чем вопли слабых, а его презреньеК опасности внушало уваженье.120
Еще один, последний бастионОтстреливался стойко; там держалсяПаша, своим отрядом окружен,И с русскими отважно расправлялся.Раз двадцать отступить заставил онШтурмующих, пока не догадалсяСпросить о ходе битвы и узнал,Что под ударом русских город пал. 121
Тогда послал он бея к де РибасуПо поводу условий, а покаКурил он равнодушно больше часуС холодным стоицизмом смельчака,Храня величья важную гримасу,Разглаживая бороду слегка.Кто три хвоста на бунчуке имеет,Тот и тройною силою владеет.122
Но так или иначе — город пал,Как муэдзин пророку ни молилсяИ как паша его ни защищал.Сребристый полумесяц закатился,И алый крест над полем засиял.Не кровью искупленья он светился,Нет — эта кровь по улицам текла,Как от луны, от зарева светла.