— Полагаешь, цвет глаз имеет отношение к «Огню жизни»? — осторожно уточнил Нэш.

— По крайней мере определенная связь просматривается. И потом, меня всегда поражало сходство Л’аэртэ друг с другом. Раньше считалось, что виноват Изиар со своими безумными планами. Собственно, мы всегда считали, что во всем виноват только он. Но теперь я подумал: а может, дело-то не в нем, а все в той же магии крови, с которой передается «Огонь жизни»? Может, и до Изиара была такая же зависимость, только хроники ее не отразили? Изиар же был не первым и не последним Л’аэртэ, до него в роде Ираэль рождалось немало владык! И тогда, может, Таррэн и Тиль обязаны своим внешним видом вовсе не ему, а кому-то гораздо более древнему?

Охотники пораженно умолкли.

— Получается, наших владык боятся не просто из-за «Огня жизни»? — наконец неуверенно спросил Лакр. — А еще и потому, что они взяли его не по праву?

— А как ты себе это представляешь? — усмехнулась Белка. — Если верить Эланне, Создатели те еще монстры: постоянного облика не имеют, гуляют спокойно по мирам, творят все, что им заблагорассудится. Когда хотят, сворачивают горы, осушают океаны, высаживают леса или вырывают их с корнем… при этом владеют силой стихий, знают неизмеримо больше, чем самые древние из эльфов, и практически бессмертны. Если они — почти боги… если никто из магов — ни эльфы, ни гномы, ни тем более люди не способны с ними встать в один ряд… если для них уничтожить мир пара пустяков, так скажи, как могли всего три рода перворожденных вытребовать у них что-либо?!

— Хочешь сказать…

— Что может муравей против хмеры? Как способен простой крестьянин противостоять бессмертному магу, а слабый маг — всесильному богу?! Полагаешь, у эльфов были шансы одержать верх в подобном споре?!

— Выходит, Создатели отдали им эту силу сами? — Стрегон закусил губу.

— Выходит, — уронила Гончая, невидящим взглядом уставившись в темноту. — Но Эланна так не считает. Вполне вероятно, ее отец — тоже. Но про него трудно говорить что-то определенное: он слишком хорошо скрывает свои мысли.

Охотники озадаченно переглянулись.

— Мне снятся странные сны, — призналась Белка. — С тех пор как мы здесь, они не дают мне покоя. Я вижу небо, солнце… как будто бы они совсем близко и до них можно дотянуться рукой! Я то и дело слышу, как поет ветер. Камнем падаю почти в такую же пропасть, как здесь, и почти каждую ночь слышу чей-то крик… быть может, свой собственный? Но главное, я вижу кровь… так много, что в ней можно захлебнуться. И эта кровь всегда горит — ярко, неистово, будто внутри нее скрыт могучий источник. Мне даже кажется, что это моя собственная кровь, потому что «Огонь жизни» над ней рисует эльфийские руны. Только это не те руны, которые я хорошо знаю. Чье-то имя, которое я никак не могу прочитать. И еще кажется, что это не мои сны… хотя временами кто-то зовет меня оттуда. Особенно когда я чувствую, что лечу над бескрайним морем и вижу под собой расплавленные скалы, на которых никогда раньше не бывал…

Стрегон замер, убаюканный ее ровным голосом и против воли ощущающий ее смятенные мысли. А потом почувствовал, как напряглись узы, и…

…Море. Бескрайнее море огня, заполонившего собой весь мир. Пепел, рваными клочьями кружащийся над разоренным островом. Ветер — порывистый и жгучий, тщетно пытающийся разогнать завесу черного дыма. И скалы. Некогда высокие и неприступные, а теперь — разрушенные до основания. Медленно осыпающиеся стены древнего, когда-то могущественного, но уже почти уничтоженного Гнезда.

Где-то далеко внизу, почти невидимые на фоне каменных обломков, неподвижно стоят двуногие фигурки, окруженные плотным кольцом огня. Слишком маленькие по сравнению с бушующими вокруг них языками пламени. И совсем уж крохотные по сравнению с массивной крылатой тенью, внезапно заслонившей их от беды…

Их было мало. Всего нескольких сотен перворожденных из трех ветвей некогда великого рода. Да и те — бесконечно измученные, потрепанные, обессилевшие. Совсем не похожие на тех гордецов, когда-то рискнувших преступить закон. Теперь же их усталые лица полнились болью и сомнением. Руки то и дело сжимались в кулаки, а взгляды стремительно тускнели от осознания той участи, которой решили подвергнуть их боги. Однако хранящей их магии больше не осталось. Защиты от кружащих наверху громадных теней, чей облик решили принять могущественные палачи, не было тоже.

Они остались одни. Единственные, кто поверил и затем бесконечно разочаровался в крылатых кумирах. Проклятые Создателями. Преданные собственным народом. Ненавидимые до ослепления и истово ненавидящие сами. Но при этом неспособные что-либо изменить. Неспособные даже крикнуть что-либо в свое оправдание — в ревущем повсюду огне их просто никто бы не услышал.

Никто, кроме Нее.

Она стояла совсем близко — мудрая и бесконечно древняя… Великая Мать, чудом сумевшая их услышать. С готовностью распахнувшая широкие крылья и в последний миг заслонившая их от лютого пламени. А теперь заживо сгорающая, будучи не в силах противостоять могуществу своих собственных детей.

Эльфы растерянно смотрели на острые когти, вонзившиеся в оплавленные скалы. На длинный шипастый хвост, то и дело содрогающийся от боли. На бурно вздымающиеся бока, по которым медленно стекало смертоносное пламя. На плавящуюся, словно в жерле вулкана, чешую. Шумно раздувающиеся ноздри, исторгающие жгучие искры такого же яростного «Огня жизни». И глаза… неестественно яркие и по-матерински мудрые глаза старой Драконицы, зачем-то решившей принести себя в жертву.

«Не дам, — тихо пророкотала Она, поднимая голову к изрыгающему огонь небу. — Не вам решать их участь. Не здесь. И не сейчас».