Он осторожно подводит меня к кровати, мягко толкая на нее. Падаю на спину, и у меня мелькает мысль, что это самая мягкая кровать из всех, на которых мне приходилось спать.

Он нависает надо мной, и у меня перехватывает дыхание, — как всегда, — потому что я никогда не перестану бояться, что однажды придет день, когда он не выдержит и убьет меня за то, что я сделала с ним…

Но не сегодня. По его взгляду я понимаю, как нужна ему сейчас. В нем отражается почти нечеловеческий голод и жажда. Желание затопляет все вокруг.

Он внимательно смотрит на меня, заправляя прядь волос мне за ухо.

И я вновь вижу темную отметину на его предплечье, разрушающую красивую иллюзию. Доказательство его истинной сущности вытатуировано на его коже навечно.

Чуть приподнимаюсь, и мы оба замираем на долгое время.

Глубоко вздыхаю и неуверенно касаюсь метки, проводя по ней пальцем.

У него перехватывает дыхание.

Почему такой элегантный, имеющий безупречный вкус и чувство стиля человек захотел вдруг обезобразить себя подобным отвратительным знаком?

— Что ты делал сегодня? — я правда не знаю, зачем спрашиваю его об этом.

Поднимаю глаза и встречаюсь с его нахмуренным взглядом.

— Что ты имеешь в виду?

— Какие ужасные вещи ты совершил сегодня во имя Волдеморта? — дрожащим шепотом спрашиваю я. — Что ты делал перед тем, как прийти сюда, ради продвижения его дела?

Он хмуро смотрит на меня, не понимая, почему я спрашиваю об этом — что вполне естественно. Ему никогда не понять.

— Ты правда хочешь знать? — прохладным тоном спрашивает он, убирая от меня руку.

Я смотрю ему в глаза, пытаясь разглядеть за слоями серой стали смутные тени ужасных деяний.

Действительно ли я хочу знать, что повидали эти глаза?

Не уверена. Порой мне кажется: мы настолько разные, что если я увижу сотворенное им зло, то сойду с ума от леденящих кровь сцен.

Но я ведь уже знаю, на что он способен.

Со вздохом опускаю взгляд на свои руки. У меня тоже есть отметины: вертикальные шрамы, нанесенные Люциусом, пересекаются с горизонтальными — знаками жгучей ненависти Беллатрикс, а вместе они постоянно напоминают о том, что может сделать ЕГО мир с людьми.

У него свои шрамы, у меня — мои.

Он приподнимает мое лицо за подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. В них — ни намека на сожаление или раскаяние.

— Если ты правда хочешь знать, что я делал сегодня, тогда спроси меня снова, — шепчет он.

Закусываю губу в неуверенности. Я очень хочу, но в то же время я предпочла бы жить в неведении. И пусть та Гермиона, которой мне никогда уже не стать, ни за что не согласилась бы с подобным решением, плевать. Не это ли служит еще одним доказательством тому, как сильно он изменил меня?

Отвожу взгляд, разглядывая его плечо: там тоже есть шрам. Шрам, оставленный мной. Ножевое ранение, давным-давно зарубцевавшееся.

Бессознательно я провожу рукой по почти такому же шраму на своем плече. Рана, оставленная им. Не одна из тех, что исполосовали мою душу, но та, что изуродовала тело…

Он следит за моими пальцами и прищуривается на мгновение, когда понимает, чего я касаюсь.

Спустя, кажется, вечность, он вновь решается заговорить.

— Шрамы нельзя убрать одним взмахом волшебной палочки, — шепчет он. — У меня свои, у тебя — твои.

— Но я не желала их, — с горечью в голосе произношу я. — А вот ты… метка была твоим выбором.

Люциус невесело усмехается.

— Я давно сделал свой выбор, — он проводит пальцами по моей щеке. — Небольшая устрашающая отметина — малая плата за честь служить Темному Лорду.

Молча смотрю на него, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Не могу. Не могу выносить те чувства, что испытываю к этому чудовищу. Беллатрикс была права… что, черт возьми, мне нужно от него?

— Ты когда-нибудь смог бы оставить такую жизнь? — тихим шепотом спрашиваю его, удивляясь, как мне хватило духу задать подобный вопрос.

Но вместо ярости, которую я ожидала увидеть в его взгляде, я вижу лишь полное непонимание.

— С какой стати я должен это делать? — он смотрит на меня так, словно я спросила: а слишком ли плохо будет, если он отсечет себе руку.

Открыв рот, тут же закрываю его: ответить так, как я хочу, у меня язык не поворачивается.

А еще я не уверена, что все еще хочу знать ответ на свой вопрос.

Горькая усмешка появляется на его губах.

— Ради тебя? — произносит он. — Смог бы я оставить такую жизнь ради тебя, ты это имеешь в виду?