— Они все равно узнали бы, — с горечью произносит он. — Это продолжалось слишком долго. Все уже догадывались, так что это был лишь вопрос времени…

Но его слова не способны утешить меня. А как иначе? Мы могли бы выжить, как-нибудь, если бы… если бы…

Если бы.

Папа часто повторял, что никогда нельзя говорить «если бы». Сослагательное наклонение — самая бесполезная вещь на свете.

Люциус выглядит таким покинутым, и я чувствую то же самое. Но он не плачет. Интересно, а он вообще знает, что это такое — плакать?

Полагаю, это так и останется для меня загадкой.

Костяшки его пальцев побелели — настолько сильно он вцепился в решетку.

Впиваюсь ногтями в живот. Если бы у меня хватило сил и воли, я бы вырвала этого ребенка из себя прямо здесь и сейчас. Если бы я знала к чему приведет мое решение сохранить его, я бы не раздумывая выпила то зелье и была бы счастлива сделать это.

— Господь всемогущий, как это случилось? — шепчет Рон.

Вздохнув, Люциус отводит от меня взгляд.

— Я не обязан объяснять тебе, что было между нею и мной…

— Да я и не горю желанием слушать! — огрызается Рон. — Я имел в виду другое — как до этого дошло?

Люциус качает головой, по-прежнему глядя в пол.

— Слишком поздно, Рон, — шепчу я. — Мы уже ничего не сможем изменить.

И я не совсем уверена, что подразумеваю под своими словами: то, что мы все умрем, или то, что сразу три жизни разбиты вдребезги и выброшены на помойку.

Рон грустно улыбается.

— Я никогда не думал, что мы обязаны быть вместе, — начинает он. — Я, конечно, надеялся, но не воспринимал это как само собой разумеющееся. Если мне и суждено потерять тебя… я никогда бы не подумал, что так случится из-за этого высокородного ублюдка.

Люциус удивленно вскидывает брови и, порывисто вздохнув, потирает переносицу. Он слишком устал, чтобы спорить.

Прикусываю губу.

— Ты не потерял меня, Рон. Я все еще твоя Гермиона, и всегда ею буду.

— И его грязнокровка?

Его слова — как пощечина.

Захлебываюсь воздухом, зажимая рот ладонью. Что на это ответить?

— Мы бы не смогли так жить, — вымученно бормочет Люциус.

Вскидываюсь в удивлении. Люциус смотрит на меня пустым остекленевшим взглядом.

— И что? Хочешь сказать, что лучше умереть, чем жить, преодолевая некоторые трудности, да? — свирепеет Рон.

— Нет, — Люциус качает головой. — Я не меньше вашего хочу жить, но я всегда знал…

Он качает головой.

— Это не могло продолжаться вечно. Не после того, как мы поняли, чего хотим…

— Я знаю, чего я хотел, — убежденно произносит Рон. — Я хотел быть с Гермионой. Это все, что мне когда-либо было нужно. Я не вел себя, как тупица, и не убеждал себя, что она меня недостойна. А вот ты — да, Малфой.

Закрыв глаза, пытаюсь отгородиться от гложущего меня чувства вины — это довольно старая рана, и ее не излечат даже тысячелетия.

Когда я открываю глаза, Люциус все еще смотрит на меня.

— Я был дураком, — шепчет он. — Теперь я это понимаю.

Рон неверяще усмехается, но я знаю: Люциус говорит правду. Я знаю его, и знаю, что он никогда не солжет мне.

И он прав. Мы не смогли бы вернуться к нормальной жизни. Я не смогла бы смириться с чувством вины. Рон не смог бы смириться с моим предательством. Люциус не смог бы смириться с собственным выбором.

— Мне так жаль, — шепчу я. — Вы оба… мне так жаль…

Рон криво ухмыляется.

— А мы неплохо поимели друг друга, а? Каждый приложил руку к тому, чтобы жизнь жизнь остальных превратилась в ад.

Люциус молчит. Лишь приподнимает руку, словно хочет дотянуться до меня, но затем опускает.

Слеза катится по моей щеке. Нет, я не могу его видеть. Он разрушил мою жизнь, но хуже всего то, что я должна бы жаждать его смерти, а вместо этого надеюсь, что умру раньше, потому что я не смогу видеть, как он умирает.

Я знала, что в конце концов мы принесем друг другу лишь смерть.

Внезапно дверь резко распахивается.

Подпрыгиваю на месте, едва не откусив себе язык.

Рон отмирает первым.

— Какого хрена ты здесь делаешь?

Игнорируя вопрос, Драко закрывает дверь. Он выглядит бледнее, чем когда-либо.

Сглатываю.

— Драко, что… — у меня еще осталась способность шевелить языком.

— Закрой пасть, грязнокровка, и слушай, — жестко обрывает меня он. — Я оглушил Эйвери, но не знаю, надолго ли, и моя тетя скоро вернется, так что у нас нет времени на пустую болтовню.