Ее ногти впиваются в кожу головы, ненависть переполняет меня, и кричу я в большей степени от переполняющего меня чувства, чем от боли.

— Ненавижу тебя! — вновь и вновь повторяю я, срывая голос. Ей плевать на мои потуги, а я не могу думать ни о чем, кроме Люциуса. Он просто не может умереть! Он нужен мне.

Я люблю его.

Я ненавижу его.

Я ненавижу ее.

Любовь и ненависть и… что-то еще помимо этого. Как будто… то, что я чувствую, это…

— Я жду ответа, Люциус!

Электрический ток.

Боль в спине от того, как она прижимает меня к полу коленом. Оглянувшись, вижу Люциуса, и меня чуть не выворачивает наизнанку — я даже ощущаю во рту желчь, — он лежит в луже собственной крови, сжимая рану, а бескровные губы силятся что-то сказать, и смотрит он прямо на меня.

— Отвечай мне, черт бы тебя побрал!

С его губ срывается стон.

— Гер… ми…

Она буквально захлебывается яростью, но меня это не волнует. Я уже чувствую знакомую пульсацию внутри, проходящую по венам.

— Ой, твоя драгоценная Гермиона! Что, уже никакой «грязнокровки», да? Как же ты жалок!

Новая порция боли в спине, но я не обращаю на это внимания. Все, что мне нужно, это чтобы он был жив. И Рон. И я. Ток внутри опаляет, жжет руки, и я знаю, что это значит…

— Посмотри на нее! Хнычущее, слабое существо. Неужели ты бросил меня ради этой дряни?

О да, она должна знать.

Горячий, обжигающий импульс пробегает по нервам к кончикам пальцев, и я кричу, вкладывая в этот звук всю боль, ярость и… отчаяние.

Я КРИЧУ.

И вдруг меня уже ничто не держит.

Обернувшись, вижу, как она отлетает назад и падает, ударяясь спиной о стену. Палочка Люциуса вылетает из ее руки и приземляется около меня. Не думая ни о чем, хватаю ее.

Несколько мгновений слушаю ее дикое дыхание, недоуменно глядя на палочку в моих руках, но затем Беллатрикс встает, держась за руку — она явно сломана.

В ее лице смешались все оттенки ненависти, шока и удивления. Ее лицо — когда-то я думала, что оно красиво, — сейчас искажено до неузнаваемости. Неправильно. Как же все это неправильно.

Бросаю взгляд на Люциуса: он смотрит на меня с легкой улыбкой, но ему больно — это видно по его посеревшему лицу.

Смотрю на Беллатрикс, глотая воздух. Я знаю, что должна сделать.

— Да, — выплевываю слова, бросая их ей в лицо, — это то, ради чего он тебя оставил.

У меня больше нет времени на раздумья. Протягиваю руку в ее сторону, ток бежит по венам.

— АВАДА КЕДАВРА!

Зеленый луч вырывается из кончика палочки. Сила заклинания такова, что мне в лицо будто дохнуло ураганом, почти сбивая с ног, но заклинание уже стремительно летит через комнату…

Поражая Беллатрикс прямо в сердце.

На ее лице все еще это удивленное выражение, даже когда она закатывает глаза и падает на пол, утопая в складках черной мантии.

Она мертва.

А меня это даже не колышет.

Склоняюсь к Люциусу, сбивчиво дыша.

— Люциус!

Его губы слегка приоткрываются, он словно хочет что-то сказать, но лишь сдавленно кашляет.

В его лице ни кровинки. Совсем.

Падаю на колени, бережно обхватывая ладонями его лицо: мертвенно-бледная кожа покрыта испариной.

— Все хорошо, я здесь, — шепчу ему.

С огромным трудом он улыбается мне, слабо смыкая пальцы на моем запястье.

— Я и не сомневался, — отвечает он.

Глаза застилают слезы, тянусь к рукоятке ножа, все еще торчащего в ране, и руки дрожат так сильно, что я едва могу шевелить пальцами.

Стараюсь не разрывать зрительный контакт с ним, отмечая, что его взгляд временами становится расфокусированным.

— Лежи спокойно. — Хотя самой мне далеко до этого. — Тебе не стоит двигаться, Люциус, слышишь меня?

— Да, — и вновь слова даются ему с трудом.

Киваю, и это движение служит толчком слезам, скопившимся в глазах…

Надо что-то делать, но что?!

Так, дыши. Дыши. Все нормально, все хорошо, прекрасно, замечательно…

Осторожно берусь за рукоятку и тяну.

Люциус хрипит, пока я вытягиваю из него лезвие. Не могу оторвать взгляда от этого зрелища: края раны чуть колеблются, плотно обнимая острую сталь, словно лаская.

У меня перехватывает дыхание, когда его чистейшая-из-чистейших кровь согревает мою руку. Он вскрикивает от боли, но не просит меня остановиться, и, кажется, спустя вечность нож покидает его тело.