– Ну, ладно...

– Дай петушка.
– Цыган протянул ему свою смуглую руку.

С этого дня жизнь пошла интересней. Журка по-прежнему занимался математикой, решал задачи..а в положенный час спешил на тренировку. Заниматься стало легче.

И настроение сделалось лучше. Даже мать заметила это.

– Ты чего это улыбчивый стал?
– спросила Нина Владимировна Журку.

– Просто отдохнул,-по-своему объяснила бабушка.
– А может, понял кое-что...

Тренировки проходили ежедневно. Ребята являлись аккуратно, слушались Журку беспрекословно.

Однажды после сильнейшего и неточного удара мяч перескочил через ограду и покатился по мощенной булыжником дороге. Это случалось и раньше. Ребята всякий раз просили идущих по дороге:

– Подайте мяч.

И те подавали.

П на этот раз Журка крикнул:

– Девушка, подайте, пожалуйста, мячик.

Девушка не обернулась, будто не слышала.

– Девушка!
– повторил Журка.

Девушка не откликнулась.

"Глухонемая, что ли?"-подумал он и перемахнул через ограду.

Девушка остановилась перед ним и посмотрела на Журку каким-то странным взглядом: точно смотрит и не видит.

Журке даже неловко стало.

– Извините,-сказал он.-Я за мячом.

Девушка ничего не ответила и пошла своей дорогой.

Журка обратил внимание на красивую белую шею и толстую рыжую косу, уложенную венком на голове.

– Ну, чего ты там?
– крикнул Цыган сверху.

– Иду,-ответил Журка и опять подумал:-"Нет, она не глухонемая, просто какая-то странная".

Не знал Журка, что странную девушку зовут Ганной Цыбулько.

Никак не думала, не предполагала Ганна, что окажется в Крыму, у моря, одна. Но так случилось.

Все шло хорошо. Все шло чудесно. Она работала. Она любила. И ее любили. До свадьбы оставалось несколько дней. Горячие были денечки. Конец полугодия. Они обязались бригадой выполнить семимесячный план. Товарищ Песляк ежедневно интересовался, как продвигается дело, можно ли рапортовать?

А тут еще этот новенький, Степан Степанович. Он потребовал дать и ему план. Ганна не соглашалась. Он настоял, и партком поддержал его.

А тут еще комитет комсомола поручил ей комиссию по проверке бригад, борющихся за звание коммунистаческой.

Только к вечеру освобождалась она от всех дел и спешила к портнихе примерять свадебное платье. А потом они встречались с Лешей и шли к Неве, пешком, чуть ли не через весь город. По дороге успевали наговориться досыта. На работе в эти дни и поговорить некогда было.

У Невы в эти вечера было людно. На гранитных скамьях вдоль набережной сидели притихшие парочки.

Тут же маячил рыбак-фанатик, неподвижный, как изваяние.

– На одном конце червяк. А кто на другом?
– шутливо, вполголоса спросила Ганна.

Леше тотчас передалась ее шутливость, и он стиснул зубы, чтобы не рассмеяться.

– А кто же на другом?
– повторила она.

У Леши задрожали плечи, и он поспешно отвернулся.

Пройдя рыбака, оба прыснули. Потом взглянули друг на друга и снова фыркнули. И еще долго сдержанно смеялись, оглядываясь на невозмутимого человека.

По гранитным ступенькам они спустились к самой воде, сели и плотно прижались друг к другу, как будто отошли от остального мира.

Здесь было тихо. Все звуки приглушались и отдалялись. Шипели машины, шуршали шаги прохожих, слышался тихий разговор. Но все это было там, наверху, на набережной. А тут чуть всплескивалась вода, почти не отражая ни домов, ни людей.

У моста стояли пароходы и баржи, ожидая часа развода. Они не шевелились, не покачивались и казались монументами, поставленными здесь на века. И все вокруг, покрытое тусклым цветом, как бы лишилось других красок и потому казалось необычным и сказочным. Даже шпиль Петропавловки не блестел и не сверкал, а как бы сливался с тусклым небом, с тусклыми домами, с тусклой зеленью и потемневшей водой. Этот тусклый цвет, не меняясь и не сгущаясь, опускался на город, едва скрывалось солнце, и держался до нового восхода.

Было самое прекрасное время года. Белые ночи. Огней не зажигали. Только по часам можно было определить время.

– Полпервого, - сказал Леша.

– Уже?

Они говорили вполголоса, словно боялись вспугнуть эту чуткую тишину, этот сказочный непривычный мир, эту притихшую воду и застывшие баржи у моста.

– Хорошо, - прошептала Ганна.

Издалека донеслась песня. Ни слов,ни мотива не разобрать,будто пели глубоко, под этой черной водой, даже не пели, а играли на каком-то сказочном инструменте.