Он не отрывался от Зеркала много часов, не обращал внимания на голоса, на темноту ночи или свет дня, продолжая наблюдать за девушкой, что завладела вниманием безраздельно. Свет в ней разгорался всё сильнее, но он всё равно был приглушён чем-то, что напоминало защитное поле.

Шандатиль догадывался, что это может быть. Если он прав, то эльфийка, которой удалось сбежать от корза, хотела скрыть дочь не только от дроу, но и от светлых. И с каждым новым днём, который проводил у Зеркала без еды и сна, эльф убеждался в этом.

Эльфийка с даром месмерита пожертвовала жизнью, чтобы никому не позволить использовать её дитя.

— Сын мой, — голос отца звучал обеспокоенно, — тебе стоит отдохнуть, ты истощён, эгра почти покинула твоё тело. Далее вливать её в Зеркало судеб опасно для твоего здоровья.

Шандатиль и сам это знал, но оторваться от Зеркала не было сил. Это означало потерять свет, который он так долго искал. Не видеть путеводную звезду, которую ждал столетиями. Но и умереть, так и не встретившись с ней, он не мог себе позволить. Веки не подчинялись, но даже когда удалось их смежить, остекленевшие глаза продолжали видеть её.

Видение таяло медленно и неохотно, оставляя после себя пустоту. Без света не стало и тьмы. Всё перестало иметь значение. Сколько прошло дней в этом тумане, Шандатиль и сам не мог сказать. А когда сумел восстановить здоровое течение эгры, сразу же отправился к Пресветлому.

— Сын мой, — поспешил тот навстречу, — жду от тебя хороших новостей.

— Мне нечем тебя обрадовать, Пресветлый, — вежливо поклонился Шандатиль, и я в полной мере ощутила острую боль, которая пронзила его сердце от намеренной лжи. — Более того, я перерасходовал свою силу и утратил дар.

— Ты был неосторожен, — с грустью отозвался Фелриан, — но мне понятно твоё рвение. Наша бедная Таари страдает, и тебе хочется быстрее помочь дорогой сестре. — Он обнял сына. — Призываю тебя собрать всё своё мужество и некоторое время не посещать в храм, иначе Зеркало судеб больше не откроется тебе, как случилось со мной.

— Я предпочёл бы вовсе уехать из Рогфетака.

Пресветлый отстранился и с лёгкой улыбкой на тонких губах одобрил:

— Это верное решение, так притяжение Зеркала не будет тревожить тебя, а новые знакомства отвлекут от печали. Благословляю тебя, сын мой, в дорогу. Поезжай и ни о чём не беспокойся. Мои подданные найдут дочь Аланаконты… Рано или поздно.

Я же могла думать лишь о той боли, которая пронзала каждую клеточку тела Шандатиля, когда он молчал о том, что увидел в Зеркале. Обо мне. Это было настолько невыносимо, что я уже была готова завыть от ужаса, но на лице эльфа не шевельнулся ни один мускул.

Стены покоев Пресветлого Фелриана были зачарованы от лжи, и любой другой на месте Шандатиля уже корчился бы на полу от жутких мук, но мой парень был едва ли не самым могущественным эльфом во всём Рогфетаке. Только он мог не только противостоять заклятию, но и не подать вида, что ему хоть немного плохо. Отец отметил лишь неприсущую бледность, но отнёс это на перерасход эгры в храме.

А сам Шандатиль направился в свой дом, где забрал лишь одну вещь — золотую шкатулку, из которой доносилось приглушённое ворчание.

— Возможно, — сказал он, усаживаясь на Субила, — пришло твоё время, яйцо.

Шандатиль на самом деле не знал, что внутри, — даже его сильный дар месмерита не мог пронзить скорлупу дара Древа жизни. Сердце вновь сжалось от боли и сочувствия. Дара погибшего Древа жизни… Липучка — последний плод этого невероятного существа, о котором слагали легенды.

Дальнейшие кадры сменялись с всё возрастающей скоростью. Девушка, сжавшаяся перед злым Райли… При виде неё (то есть меня) у Шандатиля замерло сердце, а видимый им свет вспыхнул с новой силой, заполняя пустоту в груди, разрушая тоску и даря надежду. Когда я приняла руку эльфа, он едва сдержался, чтобы не обнять меня.

С того дня Шандатиль видел только меня, даже когда не смотрел. Потому что мой свет грел его душу, растапливал лёд поражений и смягчал горечь понесённых утрат. А когда ректор снял с меня мамин щит, я засияла для эльфа солнцем.

…Когда я снова стала собой и, моргнув, поняла, что вижу бледное от перерасхода эгры лицо Шандатиля, я не сумела сдержать эмоций. Обняла его и прижалась так крепко, как только могла.

— А я, как дурочка, переживала, — смеясь сквозь слёзы, прошептала я, — что у меня серая кожа и разноцветные глаза! Ты же ничего этого не замечал…

— Как влюблённая дурочка, — с удовольствием напомнил эльф мои слова. — Это важно, Кити. Говори мне это как можно чаще. Я хочу слышать, как ты меня любишь. Это делает меня живым… настоящим!

— Я знаю, — всхлипывала я, целуя его веки. — Знаю! Теперь я всё знаю… Это прекрасно… ужасно… как ты всё выносишь?

— Не без труда, — слабо отозвался он.

Я понимала, что он едва держится, чтобы не погрузиться в сон. Ради меня сохраняет сознание тогда, когда любой бы сдался. Но не мой парень!