— Мы одни, — чтобы успокоилась, сразу озвучиваю я.

— А твоя мама не против, что я здесь… — она хочет выдумать какую-то глупость, но я не даю ей такой возможности.

— Моя мама — взрослая женщина.

Аврора щурит глаза, и я снова вижу в них тот огонь, что поджигал меня ночью.

— А ты принципиально не носишь футболки? Или они все разом стали тебе малы?

Я смеюсь — честно и открыто — и, бросив посуду в мойку, подхожу к Рори, чтобы поцеловать в дурную голову и усадить за стол. Это порыв, но для меня самого много значит. Как и для Авроры, судя по замешательству на ее лице.

Неужели ты не понимаешь? — задаю я молчаливый вопрос, на который она отказывается отвечать, прячет глаза.

Тогда я ставлю кофе с молоком — лучшее лекарство от похмелья для нее — и сажусь на стул рядом, чтобы озвучить мысль, которая не отпускает меня со вчерашнего дня.

— После того, как поедим, съездишь со мной навестить друга?

— Какого? — Аврора напрягается. — Я с ним знакома?

Вездесущая Рори, которой нужно все знать.

— Нет, не знакома. Его зовут Рикардо, — туманно отвечаю я ей, на что она хохочет заливисто.

— Он что, испанец?

— Типа того, — недоговариваю я.

— Почему нет. — Аврора пожимает плечами и утрамбовывает во рту слишком большой кусок тоста. Жадина.

— Только оденься удобнее.

Через полчаса мы выходим во двор, и я придерживаю для нее дверь, но Аврора не садится сразу. Мнется и поджимает губы.

— А ничего, что ты вчера пил?

— Здесь еще ближе, чем до леса, но можем, кстати, и туда заскочить по дороге.

Рори широко и коварно улыбается.

— Что-то приятное вспомнила? — провоцирую я.

— Типа того, — возвращает мне.

На полпути к месту назначения я включаю радио, но звук искажают сильные помехи. Рори кривится, и я настраиваю телефон, чтобы играли старые-добрые…

— О, «Ганз Энд Роузиз»! — Я забыл, что общаюсь со знатоком. — Скучаю по временам, когда я вела эфиры для дальнобойщиков и могла ставить хорошую музыку.

Я улыбаюсь. Рядом с Рори улыбка намертво прилипает к губам. Я делаю громче и оборачиваюсь к Авроре. Примеряю слова песни, которая чертовски подходит ей. Потому что… да потому что в ней тоже есть «особый свет, сияющий ярко, как прежде» и «не существует больше никого, кто пробуждал бы во мне такие чувства»*.

Рори смотрит в ответ на меня чуть испуганно, напряженно. Не может быть, чтобы не понимала…

— О чем песня? — спрашиваю я ее, пытаясь разговорить.

— О любви.

Я молчу, ожидая продолжения, пока Аврора тихо напевает под нос мелодию и будто пробует на вкус слова, что рвут сердце голосом солиста группы.

— Я надеялся, что она никогда не оставит меня [2] , — говорит Рори вслух, озвучивая припев. — Я обыскал всю вселенную и нашел себя в ее глазах.

Она замолкает, сглатывает нервно под натужное душераздирающее пение из колонок. Я пытаюсь смотреть на дорогу, но то и дело кошусь в сторону Авроры. Та явно растеряна, между бровей залегла складка, о чем-то усердно думает.

Ну давай же, девочка. Ты же умная, должна все понять.

— Но ты ведь и без меня знаешь перевод? — шепчет она тихо и едва различимо за мелодией.

— Знаю, — спокойно соглашаюсь я и мысленно хвалю Рори, потому что в очередной раз не ошибся в ней.

— Это признание? — Она возвращает самообладание и теперь наступает. — Если так, то явно не в духе Егора Сталь.

Ее пухлые губы кривит ухмылка, которую тотчас хочется стереть. И я сотру. Позднее. Мы почти приехали.

Я делаю вид, что возмущен.

— Только Егор Сталь знает, что в его духе, а что нет.

Когда мы паркуемся перед конноспортивным клубом, Аврора скептически выгибает брови. Она молчит, но явно заинтересована в происходящем. Наблюдает за тем, как я здороваюсь с местным смотрителем, как подхожу к загону и машу улыбающейся Ирме, тренеру по верховой езде, с которой мы давно дружим. Рори прожигает у нее во лбу самую настоящую дыру, не обращая внимания на лошадей, и не произносит ни слова, пока мы наконец не оказываемся в конюшне.

— Познакомься, это и есть Рикардо, — говорю я, остановившись у гнедого скакуна, который достался мне по воле случая.

— У тебя лошадь? — Аврора широко распахивает глаза, но смотрит на Рика почти влюбленно. Перед ним невозможно устоять. — И как так вышло? — спрашивает удивленно.

Я наклоняюсь к ведру с яблоками, чтобы угостить парня, который громко пыхтит — он всегда волнуется в компании незнакомых людей.

— Мне его в карты проиграли, — вспоминаю я с улыбкой лихие времена выпускных экзаменов в летном училище. — Он не был таким лощеным, он был хромой и плешивый. Я долго не знал, что с ним делать. А потом случайно познакомился с Ирмой и ее отцом. Они выхаживают и тренируют лошадей для того, чтобы учить детей верховой езде. Мне показалось это отличной идеей. Рикардо, конечно, нервы знатно всем помотал, нрав у него больно крутой. Но сейчас он хорошо справляется. Да и детишек полюбил всей душой.