Сам он отправился с Рябошапкой. Бесшумно пробирались они вдоль заборов, чтобы случайно не столкнуться с кем-нибудь. В садах шумели голые деревья, стрельба доносилась и сюда. И даже становилась все слышнее…

— Вот подлюги! Не отстают, — сказал Михайло.

Артем не отвечал. Отстав на несколько шагов от Рябошапки, он внимательно приглядывался к его следам. И остался вполне доволен: снег сухой, следы заметало почти сразу. «Черта с два выследят!»

И все-таки, когда добрались наконец до домика, где жил Рябошапка, не вошли в калитку, а пролезли в дыру сломанного заборчика и махнули через огород. Между стеблями кукурузы, прямо в снегу, спрятали винтовки, и лишь тогда Михайло постучал в окно.

— Свои, свои, мама!

И подумал Артем, что вот так и его мать сейчас ждет не дождется; и наверняка — до самого утра не сомкнет глаз в тревоге.

Да и не только мать — в эту ночь никто у Бондаренков не спал. Мусий Скоряк прилег было не раздеваясь на часок, пока хозяин не вернется с заседания, и даже задремал, но тут неожиданно дорогой гость — Остап. От радостного оживления в комнате дядько Мусий проснулся. Потом уже было не до сна: столько лет не виделись!

За разговором и не заметили, как пролетело несколько часов. В который уже раз Остап обеспокоенно поглядывал на ходики, а все не хотелось уходить. Как живые стояли перед глазами жена и дети, родная отцовская хата. Ныло растравленное рассказами матери сердце, так хотелось побывать дома. Но здравый смысл неустанно нашептывал ему: «Остап, не раскисай! Потом, может, весь век будешь каяться!»

Наконец, когда стрелка подошла к двенадцати, он решительно поднялся и начал одеваться. Не помогли и уговоры матери хотя бы на несколько дней наведаться домой. И рад бы, да боится от своего эшелона отстать, чтобы в дезертиры не попасть. О настоящей причине, вынуждавшей его так крепко держаться за свою часть, Остап не решился упомянуть, хотя после разговора о ветробалчанском житье, о засилии кулачья даже в земельных комитетах — в сельском и волостном — он еще больше уверился, что осуществление его заветных планов — единственный выход из положения.

— Нет, мама, не выйдет сейчас, — твердо сказал он, туго затягивая ремень поверх шинели. — Но вскорости буду беспременно дома. — И невольно даже ухмыльнулся в бороду, представив себе эту картину, столько раз в бессонные ночи уже пережитую, а все так же, как и впервые, волнующую: возвращение свое домой лошадьми, на добротном, кованном железом интендантском возу. Хотелось хоть бы намеком сказать матери об этом, порадовать. Но сдержался: не говори «гоп», пока не перескочишь!

Он вынул из кармана кусок кожи — пары на две подметок, — банку мясных консервов и пригоршню галет — скудный солдатский гостинец. Потом извлек из кошелька все, что было, — около ста рублей: Мотре на лекарства. И, попрощавшись со всеми, взял свой карабин.

— Будьте здоровы!

Так, вероятно, и было бы — ушел и добрался бы до своего эшелона. Несомненно, даже столкнувшись у калитки с дядей Федором, Остап не узнал бы его, а тем более не узнал бы дядя Федор в этом бородаче своего племянника, которого видел в последний раз десять лет назад, еще мальчишкой. Но с Остапом был Мусий. Он-то и узнал Федора Ивановича: стоял Бондаренко возле калитки с какой-то женщиной.

— А ты все парубкуешь, Федор Иванович! — пошутил Мусий.

Услыхав это имя, Остап так и бросился к человеку в кожушке. Радостно выкрикнул:

— Так здравствуйте ж, дядя Федор!

— Погоди, погоди! — прервал его Бондаренко и отстранился.

Остап смутился. Но потом, заметив, что дядя Федор напряженно к чему-то прислушивается, стал слушать и сам. И чуткое солдатское ухо уловило в завывании вьюги далекую, едва слышную стрельбу.

— Не на вокзале часом? — спросил обеспокоенно.

— Вокзал в стороне.

— Вот-те и на! — встревожился Мусий. — Неужели хлопцы напоролись?

— А что ж, очень просто… — сказал Остап.

Тогда Бондаренко, пристально всматриваясь в темноте в его лицо, спросил:

— А вы кто такой?

— Раз называю вас дядей, то, стало быть, племянник. Остап. Из Ветровой Балки.

— А, вояка! Ну, здравствуй!

Обнялись. Мусий дал им обменяться несколькими словами и снова не вытерпел:

— Так неужели это хлопцы?

— Наверное, — ответил Федор Иванович. — Очевидно, сделали какую-то промашку и влипли порядком. Уже с полчаса длится стрельба. Не оторвутся, видно, никак от погони.

Женщина за все время не вымолвила ни слова. Стояла с непокрытой головой, теплый платок спустила на шею, чтобы лучше было слышно. Но разговор мужчин, видно, мешал ей. Она отошла на несколько шагов в сторону и опять стала прислушиваться. Стрельба доносилась все глуше. Как будто бы уже из Слободки. Потом через каких-нибудь пять минут и вовсе ничего не стало слышно. И неизвестно, отдалилась ли стрельба или совсем утихла. Чтобы проверить себя, спросила:

— Федор Иванович, вы слышите что-нибудь?