В день приезда в Баку я подал заявление на физико-математическое отделение педагогического факультета Азгосуниверситета. И вскоре начал сдавать экзамены. Экзамены, как мне казалось, я сдал хорошо, но в списках, вывешенных на доске объявлений, не увидел своей фамилии. Встревоженный, я помчался в канцелярию университета.

Седая женщина, поправив пенсне, еле державшееся на переносице тонкого длинного носа, долго изучала списки принятых и сказала мне то, что я знал уже и без нее:

— Вашей фамилии нет.

— Но почему, ведь я хорошо сдал экзамены?

Она еще раз проверила свои записи и неожиданно спросила:

— Вы член партии?

— Да.

— Надо было сразу сказать, — с раздражением проворчала она. — Сейчас проверю, нет ли вас в этом списке… — На этот раз она нашла мое имя. И сказала: — Завтра в одиннадцать часов вам необходимо явиться к ректору университета.

На следующий день в одной из учебных аудиторий собралось человек сорок. Я заметил, что все, собравшиеся в этой комнате, были достаточно взрослыми людьми.

В аудиторию вошел ректор университета Таги Шахбази, долгие годы до этого бывший секретарем АзЦИКа. Именно он два года назад приезжал в Курдистан в связи с закладкой нового города, который назвали Лачином. Но как изменился Таги Шахбази!.. Он постарел, под глазами черные круги. Если раньше его лицо излучало бодрость и жизнерадостность, то теперь оно было хмурым, усталым, в нем проглядывала едва скрываемая тревога.

Когда он заговорил, я удивился тому, как глухо звучит его голос:

— Я собрал вас, товарищи, чтобы сообщить вам, что постановлением приемной комиссии вас решено послать на историко-общественное отделение. Дело в том, что вместо пятидесяти человек на это отделение поступило лишь двенадцать, из которых мандатная комиссия четырем отказала в приеме. Необходимо это отделение укрепить коммунистами, имеющими опыт партийной и советской работы. Может быть, у кого-нибудь есть возражения или какие-либо соображения?

Меня снова поразили растерянность во взгляде и голос выступавшего. Все согласились быть зачисленными на историко-общественное отделение, не было смысла возражать. Но и особой радости от поступления в университет мы уже не испытывали.

Студенческое общежитие располагалось в доме номер двадцать девять по Красноармейской улице. В нашей комнате стояло шесть коек. В этом же здании помещалась столовая, парикмахерская и душевая.

Уже через неделю мы все освоились и зажили единой дружной семьей. Каждый получал тридцать рублей стипендии, и ее вполне хватало студенту для безбедного существования. Но у меня была теперь семья, и я должен был высылать деньги Кеклик. Мне не хотелось, чтобы она была обузой своим родителям, поэтому обратился с просьбой о работе в Бакполитпросвет и получил назначение на знакомую мне текстильную фабрику имени Ленина преподавателем на вечерние курсы. Занятия на вечерних курсах проводились только три раза в неделю. Так что у меня еще оставались свободные вечера для домашних занятий и посещений театра.

А еще через некоторое время меня уведомили, что Курдистанский уком, а вернее — сам Рахмат Джумазаде, назначил мне ежемесячное небольшое пособие — около двадцати рублей (как посланцу уезда).

Стипендия, зарплата и пособие! Теперь я был богачом! Но, несмотря на это, я жил экономно, ухитряясь дважды в месяц посылать домой сахар, конфеты, мануфактуру или обувь.

В эти дни меня тревожило молчание Кеклик — ни одного письма! Я переживал и ломал голову: почему она молчит? Или обиделась на меня?.. Но за что?

Да, у студента и у солдата глаза всегда устремлены на дорогу, он ждет писем, и не дай бог, если письма запаздывают!..

Однажды в коридоре общежития я встретил однокурсника, который шел с Главпочтамта с письмами: ему писали «до востребования». «А может быть, и Кеклик пишет мне туда?» — подумалось мне. Я кинулся на почтамт. И что же?! Меня ожидали сразу шесть писем от Кеклик! Я тут же на почте прочитал их, почувствовал радость и облегчение. И в одном из писем было особенно удивительное для меня известие: Кеклик просила купить детскую одежду! Значит, если правильно понял, я скоро должен был стать отцом?!

Я написал домой о своей радости, поздравил Кеклик.

А между тем дела шли своим чередом. Как всегда, меня интересовала работа драматического кружка университета. Собрался очень сильный коллектив. Часто в клубе университета кружок показывал свои работы. Студенты и преподаватели не пропускали ни одного спектакля.

Однажды в вестибюле появилась афиша, извещавшая о спектакле по пьесе «Пропасть» известного поэта-романтика Гусейна Джавида. В надежде увидеть знаменитого писателя я пришел на спектакль. Перед началом к зрителям обратился руководитель драмкружка режиссер Кирманшахлы. Он прочитал список исполнителей главных ролей, а потом сказал:

— Я рад сообщить, что в зале находится наш высокочтимый поэт Джавид-эфенди.

Все обернулись к сидевшему в первом ряду невысокому человеку в очках.

В антракте студенты окружили Гусейна Джавида, кое-кто молча разглядывал его, не скрывая любопытства, другие задавали ему вопросы. Я постеснялся подойти поближе и только издали наблюдал за жужжащей вокруг него толпой. Мне очень хотелось узнать его мнение о моих стихах и рассказах, которые, возможно, он читал.

Уже в общежитии, когда мы улеглись спать, в темноте разгорелись споры о пьесе и об их авторе. Одни считали, что он описывает, эпизоды из собственной жизни. Другие утверждали, что у Гусейна Джавида вдохновение появляется лишь тогда, когда он выпьет. Я не сдержался и сказал, зная это от редакционных работников газеты «Коммунист», что Гусейн Джавид вообще не пьет, а во время работы подкрепляет свои силы крепким чаем. Мне говорили, что поэт любит одиночество во время работы и не терпит, если кто-то находится рядом.