— Совершенно верно, — поспешил он согласиться. Он простился со мной, предварительно сообщив мне номера служебного и домашнего телефонов и адрес, где живет. — Прошу к нам домой, звоните и заходите!

Уже некоторое время я писал рассказы, но понимал, что мне необходимы советы квалифицированных знатоков литературы. Я не пропускал ни одного рассказа или стихотворения, которые печатались в наших толстых журналах «Маариф ве медениет» («Просвещение и культура») и «Маариф ишчиси» («Работник просвещения»).

Все, что писал я сам, казалось мне неинтересным, бесцветным. Но какая-то неодолимая сила заставляла меня вновь и вновь браться за перо. Тогда я решил почаще заходить в Ассоциацию азербайджанских писателей, которая помещалась в самом центре Баку, в прекрасном здании, некогда принадлежавшем миллионеру Нагиеву (он назвал дом в честь рано умершего сына — «Исмаилие»).

При Ассоциации был организован кружок для начинающих литераторов, в котором занятия по теории и истории литературы вел знакомый мне по шушинским педагогическим курсам Атабаба Мусаханлы и литературный критик Амин Абид. А известный писатель Сеид Гусейн читал наши работы и давал советы каждому, кто приносил сюда рассказы, стихи или статьи. Мы очень прислушивались к его мнению и всегда задавали ему множество вопросов.

Однажды и я рискнул показать Сеиду Гусейну небольшой рассказ.

— Ага (так уважительно мы обращались к нему, очевидно подчеркивая его происхождение от пророка), не скажете ли вы мне свое мнение об этом рассказе. Только, если это вас не затруднит, лучше наедине.

Сеид Гусейн снял очки, тщательно протер их носовым платком и внимательно взглянул на меня. В комнате установилась какая-то настороженная тишина. Мне почему-то показалось, что я совершил промах.

— Ты где-нибудь учишься?

— В университете.

— На каком курсе?

— На первом.

Он задумался, рассматривая мою рукопись, и тихо сказал:

— Послезавтра я в три часа буду ждать тебя здесь.

Как мне потом объяснили, Сеид Гусейн всегда настаивал на том, чтобы читка и обсуждение рукописей проходили публично. Он считал, что коллективное обсуждение приносит неоценимую пользу и развивает у всех хороший вкус.

Надо сказать, что я ходил не только в Ассоциацию писателей. Рядом с караван-сараем, где я искал Кербелаи Аждара, помещался Дом учителя. Здесь проходили литературные вечера, в ходе которых обязательно проводился диспут. Именно здесь я услышал известных литераторов Мустафу Кулиева, Ханефи Зейналлы, Али Назми, который впоследствии толково выступил на Первом Всесоюзном съезде писателей. Здесь же устраивались читки и обсуждения произведений молодых.

Надо сказать, что в то время я пробовал свои силы и в написании критических статей. В журнале «Худжум» («Атака») вышла моя рецензия на первую книгу одного молодого автора. Рецензия была совсем не критической, а слишком доброжелательной и похвальной.

Вскоре после опубликования рецензии я пришел в Ассоциацию и увидел там Гусейна Джавида. К моему великому счастью, нас познакомили. Услышав мое имя, он улыбнулся:

— Если бы обо мне написали такую похвальную рецензию, я бы угостил критика хорошим пловом.

Я не знал, что говорить. Мне очень хотелось посоветоваться с поэтом о моих делах, но он вел разговор в шутливом тоне.

— Скажи, а тебе самому нравится название «Буря в душе»? — Так назывался роман, который я рецензировал.

— Ну, название не очень удачное… — невнятно ответил я.

— А язык, которым написан этот роман? Неужели тебе могут нравиться трескучие и пустые фразы? — Нет, не нравятся…

— Я думаю, что критик, если взялся рецензировать, должен нести такую же ответственность, что и писатель. — Он слегка постучал тростью о пол. — Ты откуда родом? — Джавид смотрел на меня исподлобья, опираясь на трость.

— Зангезурец.

Он прищурился.

— В Зангезуре как ты не говорят.

— Я долгое время жил в Карабахе.

— Это другое дело. У тебя ко мне вопросы?

— Я хотел бы с вами поговорить.

— Я весь внимание.

Наш разговор внимательно слушали трое молодых людей, бывших в той же комнате. Мне не хотелось, чтобы они знали, о чем я буду просить Гусейна Джавида, поэтому я тихо проговорил:

— Разговор личного характера.

— Однако… Не слишком ли ты темнишь?

Мне показалось, что Гусейн Джавид сейчас уйдет, но неожиданно к нему обратился один из молодых людей (он прислушивался к нашему разговору):

— Как вы, уважаемый поэт, критикуете язык молодых, когда ваши собственные стихи, так влияющие на умонастроения, написаны непонятным для молодежи языком, в чуждой ей манере?

— Если они написаны непонятным языком, как же они могут влиять на умонастроения молодежи? — горячо возразил Гусейн Джавид.

— Читатели и зрители желают, чтобы вы писали на доступном для народа языке и на темы, которые его волнуют, — не унимался собеседник Гусейна Джавида.