Можно было, конечно, просто идти пока был вообще способен шагать. Потенциально и фактически я выносливее чем люди, даже в своем ужасном состоянии — если у тех нет запаса стимуляторов, разумеется, — а значит они сломаются и сдадутся первые; но при таком выборе действий мог загнать себя в ловушку. Я не знал, что там было впереди. Еще одна преграда имела прекрасные шансы раздробить мне кости. Но, как и подмечал раньше, испытание боем — это то, чего и хотел.

Занял позицию для стрельбы лежа.

— Желчь, что думаешь?

Она добавила в свой хрип интонации сказителя:

— Какую сказку ты хочешь услышать на этот раз, доброе дитя?

— Полезную.

Издала хриплый смешок:

— Других стервятников, претендующих на твою задницу, не наблюдается. Вы в этой мировой дыре одни дураки такие копошитесь.

— И какие шансы?

— Восхитительные.

— Нехарактерный для тебя оптимизм.

— О, я поясню, глупыш. Это даже не воины. Какие-то выродившиеся, возомнившие о себе хаты.

Поморщился:

— Не оскорбляй хатов. Не применяй на людей кхунские мерки.

— Хорошо-хорошо. Просто отбросы. А вообще я говорю, как есть. Честность моя подобна сводам алтарных залов: безжалостная, титаническая и все-такое прекрасное прочее. Ну ты сам понимаешь.

Эхом кольнуло раздражение:

— Вся твоя честность обиженно бьется об остовы псевдо– металла носителя. Ничего титанического. Ничего впечатляющего. Лишь карликовая озлобленность на мир, запертая в тщедушную железку, что пропахла моим потом.

— Ну и мудак же ты.

— Грубо.

— Грубо, но правдиво. Это грубая правда. Чистая правда. Настоящая правда. Ты грубиян и убийца. С женщинами ты общаться не можешь, не умеешь и не хочешь.

— Я не хади. Ты не женщина.

Молчание.

Я застыл в ожидании.

Они подходили ближе: четыреста шагов, затем триста пятьдесят. Все еще слишком большое расстояние для прицельного выстрела, однако я уже мог разглядеть, что левый из передней пары нес в руках мушкет. Он еще поглядывал по сторонам, следил за окружением, остальные казались безразличными.

Что с ними за вещи — неясно. Какое еще есть оружие — непонятно.

Хриплый смешок от Желчи прозвучал оглушительно:

— А знаешь, это даже романтично. Ты замер в ожидании. Азартен. Вожделеешь. Немного дрожишь, готовишься. Я вся такая недосягаемая, недотрога, но буквально у тебя на руках…

— Заткнись.

За что мне это, Мать?

***

Я выстрелил, когда они оказались на расстоянии в сто пятьдесят шагов.

Таково было мое приглашение.

Ударник звякнул по капсулю. Мушкет громыхнул и обидчиво выплюнул едкий дым, тот прошелся по ноздрям вонючим лезвием. Оставалось только ругаться и кашлять.

Химия в крови взвилась штормом, сердца заколотились как безумные.

Протяжный крик заполнил степь. Прозвучал и другой голос — требовательный, сбивающийся на панические нотки. Скорей всего один из оставшихся пытался командовать.

— Первый готов, — меланхолично прокомментировала Желчь. — И грязные земли жопы Гаата стали его могилой.

Засмеялась.

Я откатился, бросил мушкет на плащ и схватил меч. Перезаряжать бандуру и не думал. Мало опыта, еще не научился делать это максимально быстро.

Рывком поднялся. Бросил взгляд на “гостей”.

Стрелок лежал на спине, прижав обе руки к груди.

Неидеально.

Целился я в шею. Пустое. Попал хоть куда-то — уже успех.

Второй начал свой бег. Он обнажил короткий меч и, выставив небольшой щит, прикрыл квадрат от подбородка до нижней части грудной клетки.

Третий, отпустив сани, поднял мушкет, который лежал возле подстреленного.

Судя по связанным рукам, четвертый, действительно, оказался пленником.

Увидев, что второй мусорщик наводил мушкет, я свалился обратно, вжался в снег и камни. Пуля со звоном задела наплечную часть панциря и улетела дальше, чуть сменив траекторию.

Всплеск адреналина и превентивное жужжание модов затопили рассудок. Все что ощущал через пелену жажды действий — онемение ведущей руки.