Раненный корчился, стремился отползти. Я дошел до него. Глянул — там пацан. Лет пятнадцати.

Глупец.

Из рта потоком струилась кровь. Маску уже и сам сорвал — наверное, задыхался.

— Marer ba, kita, kita. Marer sog, — прошипел он в слезах. — sog. Marer.

— Marer, мелкий. Полный marer, — я порезал ему шею лезвием. — Рано ты влез во взрослый мир. Не испачкай Бездну своим дерьмом, болезный.

Оставался только пленник.

Пригляделся: по фигуре определенно женщина. Сидела на снегу возле саней. Была привязана. Глядела с удивлением, без страха, не совершая при этом лишних движений. Нос и рот закрывала чёрная маска.

Желчь поинтересовалась:

— Бабе тоже мечом по горлу?

— Не говори глупостей.

— Ну а вдруг у тебя настроение такое замечательное, что ты решил вообще всех встречных “радовать”. А что? Все веселее, чем просто куда-то бесконечно шлепать по этой серо-мировой блевотине.

Подошел ближе.

Молодая.

Видно, что ее били, но деталей повреждений за маской не разглядеть. Под маскхалатом не было одежды. Мерзла — ее потрясывало. На голых руках серые пятна. Наверное, какое-то время провела без фильтров маски. Черные и грязные волосы длиной по плечи. Та часть лица, которую я видел, отмечала печать удивления.

Спросил:

— Язык знаешь?

— Да. Есть.

— Не в идеале?

Пожала плечами:

— Не учат.

— Эти?

— Мусорщики. Да сожрет их яйца Бездна. Завершили моих промысловиков.

— Твоих, — кивнул. — Друзей?

— Хозяев.

— Рабство? — поморщился.

— Рабство.

— Вонючий зверек, — радостно прокаркала Желчь. — Добей и не мучайся. Не создавай передвижных зверинцев.

— Желчь, я сам разберусь что мне НЕ создавать.

Она лишь засмеялась.

Способность людей превращать сородичей в рабов, воровать их волю, всегда вызывала во мне эхо отвращения — это помнил четко.

Смотря на ее фигуру, я думал о порочности и несовершенстве организованных людьми общественных систем.

Перерезал веревки на руках. Она поднялась, потерев запястья:

— Благодарность, — в голосе недоумение.

— Ты свободна.

— Так не думаю, — взгляд строгий. — Переходное право.

— Что?

Желчь опять зашлась в приступе смеха. Поди все считала заранее.

— Они завершили моих хозяев — стали хозяевами, владение. Ты завершить их. Цепочку провести сможешь или необходимость помощь?

Чуть приподняла брови.

Нахмурился:

— Мне это не нравится.

— А есть варианты?

Огляделся. Она здесь умрет, даже если я отдаем ей половину бандитского скарба. Если пойдет со мной, скорей всего ее тоже ждет смерть.

Эмоций нет, моды бездействовали. Все что ощущал — легкую дрожь раздражения за лабиринтами мыслительных маршрутов.

— Нет. Я не возьму тебя.

— Ты, когда мимо хтон бесхозного проходить — брать?

— Брать.

— Пригодиться?

— Пригодиться.

— И я пригожусь.

Весомый аргумент.

— Мои тропы опасны — ты умрешь на них.

Пожала плечами:

— Я смерть сейчас тут. Так что бери хтон. Ответственность. Выгода. Тело. Если рабство нет, ты ответственен за прирученных. Если спасаешь, то спасай до конца, а не делать вид. Нас таких звали kahatan — трепачи. Не существуй kahatan, существуй дхал. Дело и слово.

Желчь пробурчала:

— Выбей ей зубы, Танцор, она меня бесит. Для раба говорливость — дефект.

Моды скрипели.

Я спросил:

— Прошлые хозяева не наказывали тебя за подобные речи?

— Прошлый, Соррен любил такое, — ответила, покачав головой. — Нравиться рваться беседы, спор под вино, после ночь, постель. Старик был хороший голова: нажива, змей, доброта — свой, ярость — чужой.

— И ты была “свой”?

— Все так.

— Ваши отбиться не смогли?

— Не смогли. Засада. Но одного из этих грязных, — кивнула на труп. — Закончили. Но их было больше. Разделились. Не все хотели дхала. Риск. Пустой. Спор. Шли у кого личное.