В задней части саней — небольшая вязанка грибного хряща для растопки костра. Здесь же инструмент: топорик-лопатка, целиком сделанная из примитив-металла.

С внутренней стороны брезента глубокий карман. В нем — небольшой синеватый короб аптечки. Он вызвал эхо недоумения обилием всякой различной всячины: разноцветные аккуратные пилюли в углублениях. По бокам — целые упаковки бинтов, катушки нитей, иглы, винтовые турникеты, жгуты, имелось несколько брусков мыла.

В нижней части лежали мелкие инструменты: скальпели, раневые крючки, ножницы, широкие ножи, мелкие пилы и трепан.

С мусорщиков забрал: щит, простенький меч, самодельный ножик в ножнах, кольчугу, латную рукавицу и наруч, один чистый маскхалат; коробку с большими спичками, один хтон — тут же заряженный в пустующий сток-паз, огниво, кошель — сколько там, понятное дело, я определить не мог: три бумажки и шесть монет.

У громилы нашел часы, в серебряной основе и с цепочкой из примитив– металла. Их сразу же спрятал в один из карманов на патронташе.

Было у него также три собранных пули и четыре капсуля под пистолет.

У молодого по карманам нашлось десять капсулей, мешочек взрыв смеси, тринадцать бумажных патронов и две ампулы сомы.

При этом патроны от легкого мушкета не подходили к остальному оружию. Если промысловый мушкет и пистолет имели сферические пули, то у лёгкого мушкета они были конусообразные.

Забрал маски. Нацеплять не стал — хтоны отлично справлялись с работой; ограничивать обзор не хотелось.

Надеялся выручить хоть что-то и за фильтры.

В шаблоне проявилось эхо презрения.

Сборщик мусора. Коллекционер сора — гнилой торгаш.

Все это должно быть так далеко от моего дхальского нутра, но почему тогда действие шли так легко и приятно?

Мародерство — привычно?

Таких деталей вспомнить не мог.

У “щитовика” с изувеченным лицом отстегнул ременную систему и стянул пояса. Всеми этими прелестями, с радостью, облепил панцирь.

Его личные вещи выкинул: исписанная книжица с карандашом, ритуальный знак, фигурки — все в снег. Мне из этого ничего не нужно.

Омерзительная грязь.

Поморщился. Нужное забросил на сани. Из интересного еще дубинка. После удара один из корней осыпался, но оставалось еще три. Закрепил с правой стороны ремня. Кобуру с пистолетом с левой. Лёгкий мушкет перекинул за спину — у него как раз удобный ремень. Тяжёлый в руки.

Определенно готов.

Мы двинулись на север.

Яла держалась с боку.

Я тянул, закрепив “поводья” в ременную систему специальными карабинами, таким образом руки оставались свободными и не приходилось убирать оружие.

Шли сани хорошо, несмотря на загрузку. Уставал не сильно — груз не давил.

К девяти часам остановились, разбили лагерь, но палатку ставить не стал. Желчь не сможет дежурить и сообщать о приближении всякого, если ограничить ей обзор тканью полотна.

Почти не общались, устроили небольшой пир из запасов банды. Развели костер, достали котелок. Яла сварила кашу из овощей, грибов и мяса. Я не мог судить на каком уровне оказался ее навык готовки, потому что радости моей не было предела. Отвык от разнообразия вкусов и сытости. Довольство оказалось подобно гигантской наплывающей волне, и я быстро задремал.

Яла пыталась подобраться ночью, но добилась лишь того, что Желчь бессвязно и злобно на нее накричала.

Девушка безразлично пожала плечами и отправилась обратно к своему спальнику.

Никакого стыда.

С другой стороны, какой стыд может быть у рабыни?

Желчь дежурила, а я лежал в тепле, наевшийся от пуза, наживший кое-какое имущество и ничего меня не беспокоило — все мысли о Идоле гнал — и отключился практически моментально.

Это была первая ночь с пробуждения от крио-тьмы, в которую я урвал восемь часов сна.

Кровь

— Замри.

Яла послушалась.

Прикрыв глаза ладонью от метели, я разглядывал место прошедшего боя.

— Желчь, что скажешь?

— Не нравится мне это, но ничего конкретного. Не расслабляйся. Любое сражение заканчивается тем что одни проигрывают, а другие выигрывают. Значит одни умирают, а другие, если сражающиеся не слишком безумны, выживают.