Она сняла с вешалки куртку и надела кроссовки. Не дыша, открыла входную дверь. Чуть слышно щелкнул замок – она была снаружи. Дальше – вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки. Дверь в квартиру под Бренданом приоткрылась, но Мэнди было все равно. Она выскочила на улицу и поежилась от холодного, влажного воздуха.

Мэнди бежала, не оглядываясь. Завернула за угол и исчезла в лабиринте узких переулков. Полиция будет прочесывать окрестные кварталы. Нужно срочно где-нибудь спрятаться.

После случившегося Дебора беспрерывно плакала. «Случившееся» – так она это называла. При слове «похищение» словно что-то включалось, и слезы потоками струились из глаз, а Деборе были нужны хоть какие-то перерывы между приступами плача. Кожа из без того покраснела от соли, а под глазами не спадали припухлости. Что касалось Джейсона, он предпочитал называть вещи своими именами.

Амели не ходила в школу, днями напролет сидела в своей комнате. Говорила только в случае необходимости. Психолог из полиции навещала ее каждый день, но и с ней Амели по больше части молчала. И все-таки полицейским удалось вытянуть из нее еще некоторые подробности похищения. А именно, что на Бернистон-роуд рядом с ней остановилась машина, и водитель спросил Амели, как проехать на такую-то улицу. Амели не могла помочь ему, так как не знала, где это. Тогда он попросил ее взглянуть на карту на навигационном устройстве. Может, она разберет, в каком направлении ему ехать…

Амели склонилась над передним пассажирским сиденьем, почувствовала резкий запах и потеряла сознание.

– Хлороформ, – кивнул инспектор Калеб Хейл Деборе и Джейсону. – Он прижал ей к лицу тряпку, смоченную хлороформом, и затащил в машину. Преступник объезжал территорию в поисках жертвы, и Амели подвернулась ему случайно. Никто не возит с собой хлороформ просто так. Она шла по улице. Он огляделся, убедился, что других машин в поле зрения нет, и решил ловить момент. Можно сказать, Амели оказалась не в то время не в том месте. Ей просто не повезло.

При этих словах Дебора снова начала плакать.

Улицы, о которой спрашивал мужчина, не существовало – ни в Скарборо, ни в окрестностях. Когда ее спросили о машине, Амели смогла вспомнить только цвет. Темный – черный или темно-синий. На просьбу описать дальнейшие события она сжала губы и отвернулась к стене.

Тем временем Джейсон вернулся в клинику. Дебора оставалась наедине с Амели. Она пыталась заботиться о дочери, но каждый раз встречала резкий отпор. Что бы ни предложила Дебора – выпить чаю, посмотреть фильм или сходить на прогулку, – ответ был один:

– Нет. Оставь меня в покое.

Отношения с Амели еще до «случившегося» оставляли желать лучшего. При виде матери девочка замыкалась в себе, грубила, ничего не желала слушать. Что касалось Деборы, она не ощущала в себе никакой агрессии. Снова и снова пыталась сблизиться с дочерью – и терпела неудачу.

– В чем дело, Амели? За что ты на меня обижаешься? – несколько раз спрашивала Дебора.

– Не знаю. Ни в чем, – был ответ каждый раз.

Но только не в тот день.

Дебора выглянула в окно гостиной. Машина с двумя полицейскими была на месте. Как, должно быть, тоскливо сидеть так и наблюдать за домом, в котором ничего не происходит… Не то чтобы Дебора хотела, чтобы что-нибудь произошло, боже упаси! И она была благодарна этим полицейским, мужчине и женщине. Просто жалела их. В машине, конечно, холодно. Они в теплых куртках, но вряд ли это спасает. На ее неоднократные приглашения войти и выпить чаю полицейские отвечали отказом. Наверное, им не разрешалось этого делать.

Дебора отвернулась и вытерла рукавом свитера мокрое от слез лицо. Сегодня Амели дала ей другой ответ. Не такой, как обычно. Девочка взглянула на мать с выражением холодного презрения на лице и выдала следующее:

– Почему я тебя отвергаю? Потому что больше всего на свете боюсь стать такой, как ты. Только поэтому. Мне приходится следить за собой.

– Следить? – механически переспросила Дебора, немея от шока.

– Да, следить. Чтобы не стать такой, как ты.

– Но почему… что я…

Амели отвернулась:

– Оставь меня. Просто оставь меня в покое.

Дебора успела покинуть комнату, прежде чем хлынули слезы. В книжках по популярной психологии писали, что нелицеприятные слова ранят сильнее в том случае, если объект критики признает их справедливыми, сознательно или подсознательно. С другой стороны, легче выстоять перед нападением, если вы считаете его совершенно абсурдным.

– Чепуха! – отозвался Джейсон, когда однажды Дебора заговорила с ним об этом. – Бесит прежде всего неоправданная критика. Потому что кто-то, не имея для этого достаточно мозгов, осмеливается раскрывать рот. Обвинения, имеющие под собой реальную основу, скорее наводят на размышления: «Ну… признаться честно, не так уж он не прав».

Похоже, у Джейсона мозги были устроены иначе. Деборе же слова Амели причиняли боль, потому что накладывались на более давние раны.

Дебора ежедневно подвергала сомнению свою жизнь, работу – все, что она делала. Где она оплошала, в какой момент свернула не туда? Сделала то, чего не следовало, или, наоборот, не сделала того, что нужно? Приняла неверное решение – из страха, нерешительности, трусости? Не использовала возможностей, которые были? Предпочла плавать в знакомых, хотя и мутных, протухших водах – или поплыла не в том направлении?