— Тебе нравится? Тебе нравится, как я тебя трахаю? — говорит он, вбиваясь в меня все глубже и быстрее.

— Мммм, — стону выгибая спину и не давая себе врезаться в мокрую стену.

— Хорошая девочка. А теперь скажи мне, кому принадлежит эта маленькая тугая киска, — жестко требует он.

Я пытаюсь говорить, но все, что у меня получается, — это стонать, когда он попадает в ту самую идеальную точку внутри меня.

— Скажи мне, — снова требует он. Я едва могу соображать, не говоря уже о том, чтобы говорить, но с каждым глубоким толчком и щелчком его большого пальца по чувствительному клитору, тело кричит о разрядке.

— Пожалуйста, — отчаянно и хрипло умоляю я. — Она твоя. Я вся твоя.

Я принадлежу ему, чтобы брать, использовать, и я наслаждаюсь удовольствием и болью, которые он причиняет мне.

Он ворчит: — Блядь, ты удивляешь меня. Лучше, чем я мог себе представить, — голос у него грубый, а дыхание прерывистое. Он вот-вот взорвется.

Врезается в меня еще несколько раз, прежде чем выругаться по-русски.

— Опустись на колени. Я хочу, чтобы твой рот был готов для меня.

Отпустив меня, он отходит назад и выключает душ.

Задыхаясь, я поворачиваюсь к нему лицом. Вцепившись в мои волосы он заставляет меня встать на колени и прижимает свой пульсирующий член к моим губам.

Его голос низкий и властный, он приказывает: — Соси, глотай все. И если ты посмеешь растратить хоть каплю моей спермы, то пожалеешь об этом.

Я опускаюсь на колени перед Виктором, и мой рот наполняется желанием, когда беру пульсирующий член в рот. Его стоны удовольствия только разжигают мой голод, и я медленно облизываю по всей длине, смакуя вкус своего оргазма на языке. Мои руки крепко обхватывают его, и я провожу языком по головке, прежде чем полностью взять в рот.

— Ммм, ты такой чертовски вкусный, — стону между прикосновениями, когда он все глубже погружается в меня, с каждым ударом задевая заднюю стенку горла. Я усиливаю давление при сосании и поглаживании, заставляя его стонать и извиваться.

— Блядь, ты совершенна, — рычит он, его глаза смотрят на мои, а я продолжаю поклоняться его члену ртом. С каждым толчком чувствую, что он все ближе к краю, и знаю, что до взрыва осталось недолго.

Чувствуя, как его член дергается и пульсирует у меня во рту, поднимаю на него глаза.

— Я кончаю, — говорит он, его голос грубый от желания, когда он выпускает себя в мой ждущий рот. С последним глубоким глотком, я высасываю из него все до последней капли.

Глава 12

Виктор

Я все еще не отошел от ее рта, горячего и дикого вокруг моего члена.

Блядь, я жажду большего, чувствую, как мои яйца напрягаются при одной мысли о ней. Желание бросить все это дерьмо и снова лечь с ней в постель сильно бьет по мне.

Но, блин, Миша позвонил в самый неподходящий момент, как раз перед тем, как я успел с ней еще раз поболтать. Сказал, что мы поймали крысу, одного из подлых ублюдков Ивана Васильева.

По мере того как я спускаюсь в логово, мою личную адскую дыру, воздух становится все более густым, пахнущим страхом и потом. Охранники кивают мне, их лица мрачные.

— Босс, — ворчат они, отступая в сторону.

Я открываю тяжелую металлическую дверь, и на меня обрушиваются звуки капающей воды и глубокие стоны. Гребаная симфония для моих ушей. Это место, с его темными углами и цепями, свисающими с потолка, — место, где я расправляюсь с предателями.

Прикованный к стене, некогда надежный капо, а теперь просто крыса. Его лицо покрыто синяками и кровью, он едва жив.

— Наслаждаешься, Федор? — усмехаюсь я.

Из него вырывается булькающий звук, как у рыбы, задыхающейся на суше. Он всхлипывает, из того места, где раньше были зубы, сочится кровь.

— Почему? Не можешь говорить?

Работа Мишиных кулаков очевидна. Лицо Федора — сплошное месиво. Правый глаз, распухший и закрытый, выглядит так, будто по нему прошлись молотком. Окровавленный пол говорит о том, что зубы выдергивали один за другим.

Все пальцы сломаны, вывернуты под неестественным углом. Классический Миша — не сдерживается, особенно с предателями.

Мы не даем жить таким, как Федор.

Это признак слабости, а слабость — это то, чего Братва не может себе позволить.

— Сукин сын, Федор. Пятнадцать миллионов за товар. Наркотики, наличные и гребаная преданность, — выплевываю в его сторону.

Слезы текут ручьем, смешиваясь с кровью и грязью на его лице.

— Ты позволил Ивану и его головорезам отнять у нас кусок. Мы так не играем.

Во мне закипает ярость при мысли о Лауре, о том, как я отрываюсь от ее тела из-за этого беспорядка.