— Зачем связывать? — настороженно спросила Николетт.

— Знаете, как сумасшедшие опасны? — косясь на Окассена, проговорил аббат. — Возьмёт топор да порубит вас всех во сне!

Мадам Бланка горько разрыдалась.

— Господи, за что нам такое несчастье, за какие грехи!

Но Николетт сказала твёрдо:

— Ни к чему связывать. Я сплю чутко, сразу услышу, если он встанет.

Она дала Окассену ещё вина, добавив в него снотворную настойку, которую всегда готовила Урсула.

— Пойдём спать, Окассен.

— Сколько тебе повторять, меня зовут Морис! — сердито возразил он.

Она взяла его под руку и ласково проговорила:

— Да, Морис. Пойдём в спальню.

Самое удивительное, что на следующее утро Окассен проснулся совершенно в ясном уме. Сел в постели, взялся рукой за лоб и негромко сказал:

— Доброе утро! Как голова болит! Что вчера случилось, Николетт? Или я напился до чёртиков? Помню, какая-то женщина меня вином поила...

— Да, это я была, — недоверчиво поглядывая на него, сказала Николетт. — С тобой что-то странное случилось от грозы. Сначала в обморок упал, потом нёс такую околесицу...

— А я думал, мне страшный сон приснился, — проведя рукой по лицу, сказал он. — Будто я в Руане, сижу в тюрьме. Будто я другой человек, как там его звали...

— Морис де Филет, — подсказала Николетт.

— А ты откуда знаешь? — удивлённо спросил Окассен.

— Ты называл себя этим именем. Никого не узнавал. Мы подумали, ты с ума сошёл.

Он снова потёр лицо руками, словно прогоняя остатки кошмара.

— Это всё из-за чёртовой грозы. Мне всегда плохо в грозу, ты же знаешь. Вы никому не болтайте! А то разнесут по всей округе, что Витри с ума спятил.

Николетт растерянно пожала плечами.

— Боюсь, аббат разболтает.

— А зачем его звали? — недовольно пробормотал Окассен. —Знаете ведь, что у меня такое от грозы...

Он встал, стянул ночную рубаху и стал одеваться.

— Раньше с тобой такого не бывало, — тихо возразила Николетт. — Ты никого не узнавал, мы ужасно испугались.

Она принесла из угла его домашние сапожки из мягкой кожи и, как обычно, стала обувать его. А сама краем глаза наблюдала — не трясутся ли у него руки? Не стал ли взгляд блуждающим, как вчера?

Нет, всё было в порядке. Николетт налила воды в умывальный таз, и они стали умываться вместе, как делали это с раннего детства, когда ещё и говорить толком не умели. Вместе почистили зубы сухими листьями шалфея, по очереди вытерлись одним полотенцем.

— Бриться будешь, согреть тебе воды? — спросила она, стараясь говорить, как ни в чём ни бывало.

Он потрогал ладонью подбородок.

— Нет, пожалуй, сегодня ещё не надо.

Николетт вынула из кошелька на поясе гребешок и стала причёсывать Окассена — она всегда делала это по утрам, с тех пор, как себя помнила.

— Я тебе говорил, Урсула колдует на меня, — говорил он. — Ты не верила, и вот тебе доказательство. Не будь у неё этой девчонки, я бы ни минуты не сомневался, заявил бы в церковный суд. Ей место на костре, ведьме чёртовой!

Не выдержав собственных тяжёлых мыслей, Николетт решила поговорить начистоту с Урсулой. Позвала её наверх, якобы разобрать детскую одежду в сундуках, и сразу же заговорила о главном:

— Окассен думает, что ты на него ворожишь. И эту хворь будто бы ты на него навела. Скажи, это правда?

Урсула даже крышку ларя отпустила, и та захлопнулась с грохотом.

— Ты сдурела, что ли, с ним заодно? — сердито спросила она. — Разве я умею ворожить?

Николетт смотрела на неё без улыбки, серьёзно и даже строго.

— Он мне признался, что ранил тебя тогда, на свадьбе. Потому что увидел, что ты хотела подсыпать золы под нашу дверь.

— Зачем? — испуганно спросила Урсула.

— Говорит, это колдовство такое, чтобы отбить его.

Урсула отвернулась, резко распахнула сундук и стала выбрасывать наружу старые пелёнки.

— Если бы я умела колдовать, то превратила бы его в жабу! Он столько зла мне причинил, столько страданий...

Она закрыла лицо руками и прерывисто вздохнула, словно сдерживая рыдание. Николетт шагнул к ней и обняла за плечи.

— Забудь, милая! Не трави себе этим душу. Скажи, это правда он напал на тебя на свадьбе?

— Не знаю! — вскрикнула Урсула. — Клянусь! Сгореть мне в аду, если вру!

Николетт помолчала и снова спросила тихо, почти шёпотом:

— А правда ли, что ты сама пристаёшь к нему? Я не верю, но он так говорит..