Войдя в трапезную, Николетт и Урсула увидели, что Окассен сидит в своём кресле у очага, а маленькая Бланка держит его за обе руки.

— Эта рысь была, конечно, заколдованная, — говорила девочка. — Но у нас с Робером есть верное средство от колдовства. Угадайте, какое?

Таким таинственным голосом, слегка нараспев, Бланка всегда рассказывала братцам страшные истории, которые сама же и сочиняла.

— Жабий камень? — полушёпотом спросил Окассен.

— Нет! Мозг нетопыря! Я добыла его прошлой ночью. Застрелила нетопыря серебряной стрелой. И теперь вам нечего бояться.

Николетт подошла к ним и погладила Окассена по волосам.

— Как вы себя чувствуете, Морис?

— Голова болит, — глухо произнёс он. — Но рыси больше нет, и мне не страшно. Я знаю, враги подослали ко мне заколдованного зверя. А дочка спасла меня!

Он поцеловал Бланку в щёчку — впервые за шесть лет её жизни. Она гордо улыбнулась, но Урсула тотчас схватила её за руку и выволокла из трапезной.

— Злая женщина забрала моё дитя, — поёживаясь, как от холода, проговорил Окассен. — Это она вредит мне, она насылает чёрные чары...

— Она ушла, — спокойно сказала Николетт. — Мы не позволим ей колдовать на вас. Пойдёмте наверх, Морис, я дам вам лекарство от головной боли.

Николетт оставалось меньше месяца до родов. Надо бы о себе позаботиться, а не крутиться вокруг полоумного, сказала ей Урсула.

— Ничего мне не сделается, я крепкая, — спокойно ответила Николетт.

И действительно, всё шло благополучно до самых родов. Николетт ожидала их на второй неделе августа, и уже приготовила в спальне запас старых простыней и валик, который кладут роженице под спину. Даже привязала к краям кровати полотенца, за которые держатся во время потуг.

На этот раз она не отсылала Окассена спать внизу. Мало ли что с ним случится, пусть будет под присмотром. Впрочем, сейчас он не проявлял никаких признаков безумия, с головой погрузился в хозяйство и, кажется, начал верить в лучшее будущее.

— Смотри, как нам везёт в этом году! — с радостью говорил он Николетт перед сном. — Мы скопим хорошие деньги. И может быть, пустим их в оборот. Например, купим ещё пару коров и устроим сыроварню...

Тёплым летним вечером женщины готовили ужин, а Окассен в трапезной играл в шахматы против обоих сыновей сразу. Дамьен сидел здесь же с маленькой Бланкой — учил её играть на лютне. Все двери и окна были распахнуты, и запах спелых фруктов из сада наполнял старый дом.

Бланка без единой ошибки сыграла целое рондо.

— Молодец! — восторженно воскликнул Дамьен. — Дамы, вы там слышали? Это наша девочка так прекрасно играет!

И поцеловал Бланку в щёчку. А Окассен вдруг поднял взгляд от шахматной доски и сказал неприязненно:

— Эй, Маризи! Мне кажется, ты забываешься!

— Что, мессир Окассен? — недоумённо спросил Дамьен.

Окассен посмотрел на Бланку и поманил её пальцем.

— А ну, иди сюда!

Девочка приблизилась, глядя на него исподлобья. После «спасения от рыси» он ни разу больше не обращал на неё внимания, что казалось Бланке ужасно обидным. И сейчас говорил строго и надменно.

— Ты знаешь, девчонка, что в тебе течёт дворянская кровь?

— Чего? — недовольно отозвалась Бланка.

— Не разговаривай, как деревенщина! — рявкнул Окассен. — И запомни, девочки из приличных семей не разрешают чужим мужчинам себя целовать. Маризи тебе не отец, не брат, не жених.

— Мессир Окассен! — воскликнул Дамьен, но тут же шарахнулся назад.

Окассен выскочил из-за стола и заорал так, что Дени и Бланка хором расплакались от испуга.

— Лучше заткнись, Маризи! Дождёшься, что я отдам тебя под суд, как растлителя малолетних!

Услышав шум, женщины прибежали с кухни. Дени бросился к Николетт и с рёвом уткнулся ей в юбку. Дамьен тоже повернулся к ней и медленно проговорил:

— Простите, мадам Николетт, но после этого я не смогу остаться в вашем доме. Завтра утром мы с Урсулой и нашими детьми уедем отсюда. Лучше по дорогам скитаться, чем терпеть такое.

Урсула с рыданиями повисла у него на шее. Поднялся невообразимый шум — дети ревели, мадам Бланка упрекала Окассена, тот мрачно огрызался.

— Дамьен, пожалуйста! — громко сказала Николетт. — Прости нас за скверное поведение моего супруга. Он оскорбил тебя, нашего преданного слугу, который помогал мне ухаживать за ним во время его болезни. Он не ведает, что творит.

— Не смей унижаться перед этим бродягой! — перебил её Окассен. — Хочет уехать — скатертью дорога!

— Пойдём, Урсула, — дрогнувшим голосом сказал Дамьен.